Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 53

— Извини, если напугал тем, что меня не было на месте, когда ты проснулась. — Он исчезает за занавеской, и я стараюсь не следить за тенью его тела, продолжающего мыться. Ничего конкретного не видно, да я и не пялюсь.

Особо.

— Прости, что вломилась сюда. — Я собираюсь уйти. — Я дам тебе побыть в уединении, если ты пообещаешь не рухнуть там без чувств.

— Останься.

«Останься». То самое слово, в котором я была так уверена всего несколько часов назад лишь потому, что он бредил от потери крови. Но вот оно звучит снова, когда он каким-то чудом находится в полном сознании.

— Пожалуйста, останься, — поправляется он. — Не хочешь перевязать мне рану, когда я выйду?

Он звучит… нерешительно? Нет — неуверенно. Словно он боится перейти черту, прося меня об этом. Словно между нами еще остались какие-то преграды.

— Конечно. — Я закрываю дверь, запирая нас в ванной.

Душ выключается, и у меня перехватывает дыхание, когда он тянется за полотенцем, висящим на крючке. Я поворачиваюсь лицом к раковине, что ненамного лучше из-за зеркала, хотя оно и запотело. Я оставила аптечку на тумбочке, так что занимаю руки подготовкой всего необходимого.

— Можешь повернуться, — говорит он. — Я прилично одет.

Ничто здесь не кажется мне приличным.

Я всё же поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит в белом полотенце на бедрах, капли воды стекают с кончиков его волос, мягко капая на потрескавшуюся плитку. Ванная такая крошечная, что мы почти соприкасаемся грудью.

— Я не понимаю, как ты вообще стоишь на ногах, — говорю я, аккуратно снимая влажную повязку с его плеча. Я с облегчением замечаю, что на ней лишь крошечные следы крови.

— Ты отлично меня зашила. — Он бросает взгляд на аккуратный ряд швов, а затем его глаза возвращаются ко мне. — Спасибо.

— Я могла бы провести лучшую операцию в мире, но это все равно не объясняет того, что ты стоишь. — Я указываю на него. — Это всё мазь? Что в ней?

Он колеблется, затем кивает.

— Это средство, которому нас научила мама: пчелиный воск, масло и календула. В аду всё это большая редкость, но не в верхнем мире. Впрочем, не умаляй своих заслуг. Если бы я все еще кровоточил, она бы не помогла так сильно.

Я вспыхиваю, желая сократить расстояние между нами, чтобы сделать нормальный вдох. Не имея другого выбора, я отступаю назад, пока мой зад не упирается в край тумбочки, и сажусь на нее. Было бы проще, если бы мне не нужно было держать его на расстоянии вытянутой руки.

Поняв это, он делает шаг вперед, оказываясь как раз между моими коленями. Этот жест невинен, он просто хочет облегчить мне задачу. Но он добивается прямо противоположного, полностью уничтожая то личное пространство, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Я сглатываю, пытаясь — и безуспешно — вернуть концентрацию.

— Ну как оно выглядит?

Его плечо. Он говорит о своем плече.

— Оно уже заживает, — констатирую я. Наконец взяв себя в руки, я начинаю процедуру перевязки. Я мажу антисептиком швы, и он с резким вдохом втягивает воздух. — Прости.

— Все в порядке, — цедит он сквозь зубы. Его уставшие глаза жадно впитывают мой образ. — Как ты?

— Я… — как я вообще? — Жива.

Он хмыкает.

— Очевидно. Я имею в виду, как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, злясь на то, что к горлу снова подкатывают слезы. Разве я еще не выплакала всю жидкость, что была в моем организме?

— Мне было страшно, — шепчу я сквозь ком в горле, сосредоточившись на марлевой повязке и отрывая зубами полоску пластыря. — Я думала, ты не выживешь.

— Я тоже так думал. У Белиара.

Я все еще не могу посмотреть на него.

— Это поэтому ты меня поцеловал?

Он молчит несколько секунд.

— Это почему я поцеловал тебя тогда, в тот момент. Я знал, что иду навстречу почти верной смерти. Наверное, мне стоило бояться сильнее. Но все, о чем я мог думать, — это о том, какими были твои губы в моих снах, и о том, как глупо было бы умереть, так и не узнав, каково это на самом деле — целовать тебя.

В твоих снах. Я встречаю его темный взгляд.

— Я думала, ты не видишь снов.

— До тебя — нет.

Его слова рушат последние остатки моей решимости.

— Тебе снилось, как ты целуешь меня в том мотеле?

Он напрягается, пойманный с поличным.

— Помимо прочего.

Жар приливной волной ударяет мне в живот. Я смотрю на него из-под ресниц.

— И поцелуй оправдал твои самые смелые ожидания?

Он выдерживает мой взгляд.

— На самом деле, превзошел их.

Я отвожу глаза, прежде чем огонь в его взгляде испепелит меня. Мое тело горит, будто комната превратилась в сауну и я заперта в ее удушливом знойном плену.

— Я думала, потеря крови просто затмила тебе рассудок.

— Может, отчасти, — признается он. — Если бы я мыслил ясно, то сначала убедился бы, что ты не против. Прости меня за это.

— Из всего, за что тебе стоит извиняться, это далеко не главное.

— Тогда позволь мне извиниться за все остальное. Начиная с правды о моем брате.

Я снова переключаю внимание на перевязку его раны.

— Почему ты скрыл это от меня?

— Я до конца не был уверен, что он действительно дьявол. Все было сложно, когда я уходил.

— Когда он изгнал тебя, ты имеешь в виду.

Люк вздрагивает — то ли от моих слов, то ли от того, как сильно я затянула повязку, я не знаю.

— Верно.

Пока я заканчиваю, царит тишина. Он шевелит рукой и морщится, но не отступает. Теперь, когда его плечо перевязано, мне больше некуда смотреть, кроме как на него самого.

— Мы здесь одни?

Его вопрос звучит как резкий удар под коленки, сбрасывающий меня с обрыва сдержанности, за который я так цеплялась.

— Ну да.

— Ты познакомилась с Мойрой.

Я киваю.

— Твоя мать.

— Да. — Он колеблется, прежде чем добавить: — Она что-нибудь говорила обо мне?

— Только то, что если ты переживешь эту ночь, то будешь в порядке. Полагаю, она была права.

Он морщится.

— «В порядке» — это сильно сказано. Где она сейчас?

— Она отвезла Кристал, Поппи и Ясмин на пирс Санта-Моника, где, по ее словам, есть вход в верхний мир. Они уже должны быть там. Надеюсь.

— Как и ты. — Неодобрительный взгляд Люка прожигает меня насквозь. — Почему ты не поехала с ними?

— И бросить тебя здесь? Ты собирался умереть.

— Я не собирался умирать, — упрямо заявляет он. Что, конечно, легко утверждать теперь, когда он стоит здесь живой и невредимый. Но несколько часов назад? Едва ли.

— Я знаю, что ты вернешь меня обратно.

Его выражение лица выдает внутренний конфликт: он словно хочет заверить меня в этом, но не может.

— Бри, я…

— Я знаю, — обрываю его я. — Ты понятия не имеешь, что я собираюсь сказать.

— Ты собираешься сказать, что я должна остаться здесь, пока ты отправляешься сражаться со своим братом. С дьяволом. Что я должна одна отправиться на пирс и вернуться в верхний мир до затмения.

Он с досадой выдыхает.

— Разве это так плохо? Разве плохо то, что я хочу, чтобы ты была в безопасности?

— Когда же ты это поймешь? — тихо спрашиваю я. — Мне нечего терять. Я позаботилась о том, чтобы у меня никогда больше не было ничего ценного после того, как я навсегда покинула свой родной город. А единственный человек, сумевший пробиться сквозь эти стены, надеюсь, уже возвращается к своей семье.

— Единственный человек? — переспрашивает он, словно бросая вызов.

Что-то изменилось. Может быть, наш поцелуй. Может быть, жар, струящийся от его кожи к моей. Может быть, это проклятое полотенце. Может быть, то, как сильно мне хочется, чтобы его вообще не было.

Я ухожу от ответа.

— Я не оставлю тебя. Мы — команда. И верхний мир — это и мой мир тоже. Я зашла так далеко. Мы можем закончить это вместе. Мы можем спасти мир. Оба мира. Звучит глупо, когда произносишь это вслух, но разве это не правда? Мы могли бы стать героями.

Его ресницы трепещут и закрываются. Это кажется победой — до тех пор, пока он не открывает рот.