Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 51
— Ты идешь со мной?
— Я встречу тебя там. — Я достаю свой телефон. — Я хочу, чтобы он остался у тебя, хорошо?
На ней надето то же самое, что и в понедельник, когда она исчезла, хотя в какой-то момент она лишилась жакета. Карманы ее рваных брюк слишком малы, чтобы в них поместилось хоть что-то ценное. Я беру свою джинсовку, брошенную на спинку кресла, и помогаю ей в нее влезть. На телефоне я завожу будильник на четыре часа утра и пишу заметку: «ПОЗВОНИ АМЕЛИИ И ПРОВЕРЬ ЗАМЕТКИ». В новом файле я быстро набросала сообщение с перечислением ядовитых растений и указанием на то, что им срочно требуется скорая. Всё, что мне остается, — это молиться, чтобы их нашел кто-то компетентный.
Я прячу телефон в карман джинсовой куртки, которую теперь носит Кристал. Заряда в нем еще полно, так что батареи должно хватить, если только не возникнет задержек.
— Пообещай мне, что это не последний раз, когда мы видимся, — шепчет она, ее пальцы снова находят мои. Сжатие слабое, но ощутимое. — Пообещай, что ты не закончишь как Мэделин.
Образ стрелы, пронзившей грудь Мэделин, вспыхивает в памяти.
— Обещаю, — выдавливаю я из себя, хотя у меня нет никаких способов сдержать это слово. Мойра открывает дверь и ждет в прихожей. Пора отправляться в путь.
Я помогаю Кристал подняться. Совместно с Мойрой мы усаживаем Кристал, Ясмин и Поппи в старинный седан. Перед тем как закрыть дверь, Кристал берет меня за руку и заставляет наклониться к ней. Она смотрит на меня с озадаченным выражением, которое в любой другой ситуации выглядело бы комично.
— Я знаю, что мы в кошмаре и всё такое, но это что, Люк тебя целовал?
Это сочетание вопроса и выражения лица настолько в ее духе, что я с облегчением смеюсь. — Мне многое нужно будет тебе рассказать, когда мы вернемся домой. Я люблю тебя. Увидимся там.
Я закрываю дверь и отступаю назад. Мойра смотрит на меня поверх крыши машины, ее изрезанное шрамами лицо омрачено беспокойством.
— Спаси его.
— Спасите их, — отвечаю я. Прежде чем меня покидает храбрость, я задаю вопрос, который жег мне горло с того самого момента, как я поняла, кто она такая. — Это правда? Он… — я не заставляю себя произнести слова «брат-близнец Люка» или «ваш сын», — действительно дьявол?
Ее глаза наполняются печалью.
— Когда-то он был просто мальчиком. Но иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся.
Эти слова потрясают меня, задевая за живое.
Мойра смотрит на безоблачное небо.
— Здесь ничего не было прежним с тех пор, как Люк был изгнан своим братом. Словно их разорванная связь сломала что-то еще.
— Завеса, — произношу я, и очередной кусочек головоломки встает на свое место. Его брат не просто добился изгнания Люка. Предательство было куда глубже. Он изгнал его сам. Потому что, будучи дьяволом, только он и мог это сделать.
Теперь стало понятно, почему адские гончие преследовали нас. Как и Белиар, они были подосланы.
Мойра, должно быть, читает это озарение на моем лице.
— Он поступил так, чтобы выжить.
Прежде чем я успеваю спросить, говорит ли она о Люке или о его брате, она садится в машину и уезжает в облаке пыли.
Я поворачиваюсь к хижине, когда на меня накатывает волна тревоги. После ухода из медицинского института я никак не ожидала, что мне придется снова воскресить ту версию себя. Я думала, что она мертва и похоронена вместе с моими родителями.
Но, возможно, те, кого мы теряем, никогда не покидают нас до конца. Даже если это мы сами.
Двадцать пять
Мои руки испачканы кровью Люка.
Я заставляю себя подняться на ноги и замираю, пока накатывающая волна головокружения не отступает. Я не помню, когда в последний раз ела и что именно. Наверное, какой-то перекус из машины. Но голод — последнее, что я сейчас чувствую.
Я оставляю Люка с его свежезашитым плечом и пересекаю коридор, направляясь в маленькую ватную комнату. Прямо перед собой я вижу унитаз, справа — тумбочку с раковиной, а слева — душевую кабину, и начинаю с себя одежду. Она прилипла ко мне: слои песка, пота и грязи намертво вплавили ткань в кожу. Я включаю душ на максимум — вода обжигает — и расплетаю две косы, которые и без того уже разваливались.
Струи воды обжигающе горячие. Взяв с полочки брусок мыла, я вспениваю его в ладонях. Кровь Люка пропитала мою одежду и испачкала мне бок. Я скребу ногтями по коже до красноты и жжения. Вода смывает с моего лица кровь — ту самую, что осталась там, когда он обхватил мою щеку и поцеловал.
Поцелуй, о котором я не могу перестать думать.
Был ли это просто прощальный поцелуй? Поцелуй раскаяния? Думал ли он о том, чтобы поцеловать меня до того момента? Как часто? Думал ли он только о поцелуях?
Выходя из душа, я все еще чувствую себя испачканной кровью. Но, стерев пар с зеркала, я вижу, что моя кожа имеет тот же светло-оливковый оттенок, что и всегда. Тот самый цвет, который болезненно бледнеет зимой, когда летний загар окончательно сходит. Сейчас все то же самое. В сочетании с моими воспаленными глазами и тускнеющими красными ожогами под ними — спасибо ихору Бадульфа — именно я выгляжу не по-человечески.
Может быть, так оно и есть.
Страх перед тем, что у меня заканчивается время на возвращение в верхний мир, сжимает сердце холодной рукой. Слова Мойры звучат у меня в голове: «Иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся». Неужели я превращаюсь в полудемона? Но я чувствую себя человеком. Меня одновременно тошнит и кажется, будто сильный порыв ветра может унести меня прочь. Я устала, несмотря на нервное напряжение.
Я нахожу чистую салфетку и смачиваю ее теплой водой. Чтобы получить полный доступ к ране Люка, я ранее разрезала его рубашку. Когда я возвращаюсь в комнату, мой взгляд скользит по загорелому рельефу его торса. Ни для кого не секрет, что его живот украшен кубиками пресса, а ниже тянется аккуратная дорожка волос, ведущая к ремню.
Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает вина за то, что мои глаза блуждают по его телу, пока он находится в таком уязвимом состоянии. Вместо этого я сосредоточиваюсь на бледных белых полосах, испещряющих его кожу. Шрамы кажутся значительно старше того, что красуется у него на горле, наводя на мысль, что они остались с тех лет юности, когда он бежал и от него скрывались. Вспышка гнева опаляет меня — мне хотелось бы прикончить каждого ублюдочного демона и монстра, из-за которых он когда-либо испытывал страх.
Гораздо нежнее, чем с самой собой, я смываю с него кровь. Это движение успокаивает мой мечущийся разум, вводя в ритм: стереть красноту с кожи, сполоснуть салфетку под краном, наблюдая, как розовая вода закручивается в водоворот в раковине, и повторить цикл сначала.
Я стараюсь касаться его легко, стирая подсохший мазок на лбу, но его глаза резко распахиваются, а пальцы сжимаются на моем запястье, останавливая движения.
Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Я не осознавала, как сильно нависла над ним, но наши лица разделяет всего пара вдохов. Это самое близкое расстояние между нами с момента его поцелуя. Было бы слишком легко сократить эту дистанцию и спровоцировать второй поцелуй. Мои волосы свисают вокруг нас клеткой, полувысохшие пряди выбиваются из-за ушей, куда я их заправила. Я собиралась заплести их снова после душа, но была слишком сосредоточена на том, чтобы привести его в порядок.
— Эй, — говорю я, и это слово звучит слишком легкомысленно для всего, что мы пережили за последние сутки.
— Эй, — отзывается он слабым, хриплым голосом. Я тянусь за стаканом воды, который приготовила на прикроватной тумбочке, но его хватка усиливается, не давая мне сдвинуться с места. Его глаза сияют — слишком ярко, как лампочка перед тем, как перегореть.
Я прижимаю ладонь к его щеке — точно так же, как он сделал со мной перед тем, как наши губы столкнулись. Его кожа прохладная и липкая. Моя вторая рука ложится ему на грудь, прямо поверх сердца. Под моими пальцами оно бьется судорожно и хаотично. — Кажется, у тебя начинается гиповолемический4 шок.