Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 49

— Пойдем, — говорю я ему, помогая подняться на ноги. Он убирает кинжал, а я перекидываю его руку через свое плечо.

— Ты вернулась за мной, — обвиняет он меня, но слова звучат слабо и лишены напора. — Ты должна была уйти. Я же велел тебе уйти. Ты пообещала.

— Я солгала. Теперь мы квиты, — отвечаю я. — К тому же, я обязана подчиняться твоим приказам только с восьми до четырех. Если хочешь, чтобы я слушала тебя в остальное время, тебе придется платить мне сверхурочные.

Из его груди вырывается болезненный стон, слишком тяжелый для смеха. Мы почти добираемся до фургона, когда я замечаю сотни душ, собирающихся вокруг нас и преграждающих путь.

— Что они делают? — шепчу я Люку, чувствуя, как страх сжимает грудь при виде их отражающих свет глаз. Но я не позволю себе снова растеряться. Только не тогда, когда мы так близко…

— Ты изгнала их господина, — хрипит он. — Теперь они подчиняются тебе. Они ждут приказа.

Я смотрю на столпившиеся вокруг нас души. Фовфоресцентное свечение, исходящее от них, невозможно не замечать в темноте, а тучи над головой становятся все гуще. В отличие от поезда, они хранят абсолютное молчание. Ждут.

— Вы свободны, — говорю я им. Наверное, следовало приказать им защитить нас от всего, что может принести с собой Расплата, но что-то подсказывает мне, что это станет чертой, за которой нет возврата. К тому же, худшее уже позади.

— Надеюсь.

Нас окружает звук, похожий на коллективный выдох. По одному они медленно гаснут в струйках света, пока наш путь не становится чистым.

Я усаживаю Люка на пассажирское сиденье фургона. Он смотрит на меня полуприкрытыми глазами, пока я склоняюсь над ним, чтобы пристегнуть ремень.

— Тебе не обязательно это делать, — хрипит он.

— Не обольщайся. Я делаю это ради всей своей любимой еды на вынос.

Бросаться бессмысленными шутками — это единственный способ удержать хоть крохи рассудка в совершенно безумной ситуации. И это даже не касается поцелуя. Если я позволю себе по-настоящему задуматься об этом прямо сейчас, мы никогда отсюда не выберемся.

Я сдергиваю с себя свитшот и прижимаю его к его ране. Он шипит от боли.

— Держи так, — командую я, спешно обходя машину к водительскому сиденью. — Ты потерял слишком много крови. Нужно попытаться остановить кровотечение.

Он кивает, зажмурившись. Я пристегиваюсь собственным ремнем безопасности и дрожащими руками вставляю ключ в зажигание. Клубящиеся над головой тучи подсказывают мне, что нельзя ждать утра, чтобы выехать отсюда. Белиар может исчезнуть на следующие сто лет, но мне не хочется проверять теорию Люка о том, что только он управляет лучниками. Паника не должна победить снова.

Я переключаю рычаг передач, но пальцы словно прилипают к нему. Грудь сжимается…

Теплая, испачканная кровью рука Люка накрывает мою.

— Ты справишься, — мягко успокаивает он. Затем его ресницы трепещут и закрываются, а хватка ослабевает.

Я уезжаю в темноту.

Двадцать четыре

Дом передо мной — небольшой, скорее даже хижина. Крошечное крыльцо ведет к входной двери, которую, кажется, не красили отродясь. Сама хижина выцвевшего ржавого цвета, словно она сливается с окружающим ее пыльным пейзажем. Окно справа от двери светится, несмотря на плотные шторы. Кто-то дома.

Поездка сюда была в лучшем случае кошмарной. Кристал, Поппи и третья женщина, чье имя, как я выяснила, — Ясмин, заснули на заднем сиденье. Им становится хуже, кожа горит в лихорадке и отливает желтизной. Чем бы Белиар их ни отравил, это засело в их организмах.

И к тому же есть Люк. Несмотря на то, что первый час он то приходил в сознание, то забывался вновь, последний час он пробыл в полномрубеже беспамятства. В какой-то момент я даже прижала пальцы к его запястью, просто чтобы убедиться, что он не умер. Как только у меня получилось отпустить хотя бы одну побелевшую от напряжения руку с руля, я держала пальцы там, позволяя его слабому пульсу служить постоянным напоминанием о том, что он жив.

Но я не знаю, сколько еще он сможет продержаться.

Я поднимаюсь по шатким ступеням крыльца и стучу в дверь. Тянутся долгие секунды. Я стучу снова.

Пол скрипит. Почти незаметно, но в жуткой тишине пустыни мои уши легко улавливают этот звук. По ту сторону двери кто-то есть.

— Мне нужна помощь. — Отчаянный голос и иссякающий адреналин после двух часов напряжения за рулем делают мой голос хриплым. — Пожалуйста. Мне сказали прийти к вам.

— Кто тебе сказал?

Голос скрежещет, словно человек по ту сторону двери провел всю свою жизнь за непрерывным курением.

— Люк Д’Анджело. Он со мной. Он ранен, но он сказал…

Дверь распахивается, и я едва не сваливаюсь с крыльца от нависшей надо мной фигуры.

— Где он?

Единая лампочка, висящая у меня над головой, полностью освещает вышедшую женщину. Ее лицо покрыто пестрой паутиной шрамов, словно ее окатили кислотой. Розовая кожа тянется вниз по шее, исчезая под длинным ночным платьем. У нее нет ни ресниц, ни бровей, а глаза настолько черные, что зрачки сливаются с радужкой. Лишь тонкое белое кольцо окружает их. Она выглядит одновременно бесчеловечной и болезненно смертной, когда когтистая рука судорожно вцепляется ей в грудь, прямо над сердцем.

— Вы Мойра? — спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она моргает, и это движение напоминает насекомое.

— Я.

Люк сказал, что мы можем ей доверять, и хотя он уже немало мне соврал, других вариантов у меня нет. Я веду ее к фургону и открываю его дверь, обнажая его безвольное, окровавленное тело. На заднем сиденье Кристал, Поппи и Ясмин жмутся друг к другу, всё еще находясь в том же полусознательном состоянии, в которое то и дело проваливались.

— Пожалуйста, помогите нам, — умоляю я.

Мойра оглядывает их, затем меня. Наконец она кидает короткое:

— Заносите в дом.

• • •

На то, чтобы наконец затащить всех внутрь, уходит двадцать минут надсадного дыхания и стонов. Кристал, Ясмин и Поппи жмутся на диване, укутавшись в изъеденную молью шаль. Дрожащими руками они обхватывают кружки с обжигающим чаем из крапивы, который звучит так же мерзко, как и любой другой чай, но по крайней мере заставляет их пить.

Нам вдвоем с трудом удалось поволочь тяжелое, как мертвец, тело Люка в единственную спальню. Он лежит на спине в разодранной черной рубашке, пачкая кровью простыни.

Мойра садится на край кровати рядом с ним. Она проводит изогнутым, похожим на коготь ногтем по бледной щеке.

— Что случилось?

Я рассказываю ей самую сжатую версию, какую только могу, начиная с демона Дебры в верхнем мире и заканчивая ранением Белиара «Смертельностью». Вскоре после того, как мы покинули его владения, началась Расплата. Я припарковалась у обочины, ожидая, пока шторм утихнет. Если лучники и ожили, то нас преследовать не стали.

— Они не стали бы преследовать тебя без господина, чтобы отдать приказ, — говорит мне Мойра. — Вы в безопасности.

Эти слова открывают шлюзы. Вся накопившаяся с момента нашего проникновения в крепость Белиара тревога выплескивается наружу. Я выхожу в коридор, и слезы катятся по щекам быстрее, чем я успеваю их стирать. Когда ноги подкашиваются, я оседаю на пол. Прижавшись спиной к стене, я подтягиваю колени к груди и разжимаю руку, показывая желтый флакон с единственной дозой «Живучести». Спасительное зелье.

Спасительное, в единственном числе. Но у меня есть четыре жизни, которые нужно спасти.

Сжав кулак вокруг флакона, я утыкаюсь лицом в колени и беззвучно рыдаю.

Пол скрипит, шаги приближаются.

— Ты боишься, — замечает Мойра. — Почему?

— Потому что я не знаю, что делать, — всхлипываю я. Я разжимаю ладонь, демонстрируя флакон. — Люк потерял столько крови, я просто не верю, что он все еще дышит. Это спасет ему жизнь. Но мы здесь исключительно ради Кристал. Белиар отравил ее и остальных, чтобы держать их слабыми до самого затмения. Но они настолько больны, что я боюсь, они не доживут до возвращения в верхний мир. Как я могу использовать его только на Кристал, а не на остальных? Как я должна выбирать, кого спасать?