Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ), стр. 23

— Дарья Николаевна, можно мне ещё пару слов? Наедине.

А вот и жениховство, — подумала я.

— Аверьян Аркадьевич, подождите нас в гостиной. Десерт уже, верно, подали.

Когда дверь за ледовеем закрылась, Лев вернулся, подойдя ближе ко мне и спросил:

— Дарья Николаевна, я прошу вас как главу рода. Дайте мне разрешение на официальное ухаживание за Марией Викентьевной.

Я смотрела на него и думала, что с каждой новой встречей он всё меньше похож на того Льва Алабина, которого я когда-то знала и могла доверять.

— Нет, Лев Алексеевич.

Он не ожидал отказа, я заметила, как сжались его губы.

— И не потому, что считаю вас недостойным, — продолжила я. — Маше вы нравитесь, но я вам не доверяю, поэтому пока разрешения не будет.

Несколько мгновений он молчал. Потом коротко, по-военному поклонился и вышел, не сказав ни слова.

А я осталась в кабинете. Мне нужно было выдохнуть, прежде чем идти заканчивать этот невозможный обед. И, прежде чем решить, что говорить Маше.

— Даша. Я всё слышала.

Я обернулась так резко, что чуть не упала.

В стене кабинета было скрытое помещение для хранения архива. Как я не почувствовала, что там кто-то есть?

— Зачем ты туда залезла? — выдохнула я.

— Хотела узнать, о чём вы будете говорить. — Она шагнула ближе. — И узнала.

— Маша…

— Я не про дела, — перебила она тихо. — Я знаю, об этом нельзя. Я никому не скажу. — Слёзы покатились по её щекам. — Я про другое. Ты всё-таки ему отказала.

— Что ты думаешь о Льве? — спросила я вместо ответа. — Честно.

Она ответила не сразу. Зато ответила именно так, как я, в глубине души, и ждала, потому что, несмотря на всю её молодость и романтические чаяния, это была моя Маша. Та самая, с которой мы вместе прошли приют и пансион.

— Всё правильно, Дашенька, — прошептала она. — Я ведь тоже… пока не могу ему верить. Подождём.

И вот тут уже слёзы выступили на моих глазах. Я обняла её, и мы стояли так посреди кабинета, словно снова были двумя девчонками из приюта, одни против всех.

А в кармане у меня лежали записка с наговором и серый портальный камень.

Я гладила Машу по волосам и думала уже о завтрашнем дне. Утром поеду в Горенки, к Разумовской. Она любительница на все эти дела — наговоры, заговоры. Может, разглядит в этом листке то, чего не вижу я. А может, скажет, к кому ещё обратиться.

Потому что одно я знала точно.

Прежде чем плеснуть в лицо императору воду я должна была узнать, что именно с этой водой смоется.

И не окажется ли так, что меня хотят использовать в тёмную.

Глава 26

Утро выдалось солнечным. Небо было чистое, ночная прохлада быстро сменялась тёплым воздухом, и несмотря на то, что дома мы позавтракали и выехали рано, чтобы успеть в Горенки до обеда, мне неожиданно захотелось пирожных. Спонтанное решение возникло, когда мы свернули на Владимирскую, и я увидела её.

Небольшая кондитерская пряталась между булочной и аптекой, и я бы проехала мимо, если бы не витрина. Сквозь стекло просматривались крошечные столики, за которыми сидели люди, а по самому стеклу, отражаясь, переливались золотые огоньки, освещая огромный торт, украшенный розочками.

— Маш, — сказала я, не успев толком подумать. — Хочешь эклер?

Глаза подруги загорелись так, что я даже не стала дожидаться ответа. Я и не сомневалась. Эклеры — это ведь лучшее средство от романтических страданий.

— Останови! — крикнула я извозчику. — Вон у той витрины.

Бородатый мужик на козлах оглянулся с таким лицом, будто я попросила его развернуть карету и ехать обратно. Оно и понятно — от дома мы отъехали минут семь, не больше, а я уже велела остановиться.

— Барыня, вы же сказали в Горенки…

— В Горенки успеем. Встань вон на той площади и жди. — Я порылась в кошельке и протянула ему монету сверх уговоренного. — На пирожки, чтоб не скучал.

Бородатое лицо мгновенно смягчилось, и я едва не рассмеялась. Я была готова поспорить, что пирожки у него и так припрятаны где-то под облучком — такие из дома без запаса на обед не выезжают. Но лишняя денежка ещё никому не вредила.

Прилавок кондитерской встретил нас разноцветным, кремово-безешным, ягодно-розовым разнообразием. В зале стоял запах, от которого, кажется, отступила бы любая хандра. Пахло ванилью, шоколадом и кофе. Я взглянула на повеселевшее лицо Маши и подумала, что это было отличной идеей, тем более что мы давно просто так никуда не выходили.

Мы взяли по большой чашке напитка, я взяла кофе, а Маша какао. Эклеры мы взяли разные, чтобы можно было поменяться и попробовать, не объевшись при этом. Я взяла малиновый, а Маша фисташковый. А потом не удержались и прибавили к ним корзиночку с ягодами — одну на двоих.

Сели у окна. Я надкусила эклер — он оказался до неприличия воздушным, таял на языке прежде, чем я успевала распробовать, — и в этот самый блаженный миг услышала за спиной голоса.

Сплетничали две девушки, и всё бы ничего, да вот имена были знакомые.

По тому, как застыло лицо Маши с поднесённой ко рту ложечкой, я поняла, что она тоже всё отлично слышит.

— А я тебе говорю — у него никаких обязательств нет, — говорила одна, немного растягивая гласные, словно ей говорить было лениво.

— А до меня доходили слухи, что на приёме у Разумовской он глаз не сводил с Балахниной. — отвечала другая.

— Ну и что, что не сводил? Официально-то ничего так и нет. В газетах ни о какой помолвке не писали. — Ложечка звякнула о блюдце. — Я отцу так и сказала, чтобы сговаривался. Недаром же он его начальник, а от помощи в карьере ещё никто не отказывался, да и магия у нас с ним куда ближе.

— И тебя не смущает, что он бастард?

— Это сейчас наоборот плюс. Отца его, конечно, сослали, но род-то древний. У нас-то фамилия тоже не уходит в глубину веков, прадед мой ещё коров пас, это же дед за геройство дворянство получил. Поэтому таким, как мы, надо друг друга держаться.

Девушка замолчала, стало слышно, что она отпивает из чашки. Молчали и мы с Машей, интересно же, что ещё скажут.

И дождались:

—Я уверена, что кто-нибудь породовитее на мне не женится. А тут, посмотри: он молод, хорош собой, и не беден. Не за старика же мне идти. Если папенька с ним сговорится, я и думать не стану, сразу соглашусь. Представляешь, как зазвучит: Анастасия Алабина…

Девица мечтательно вздохнула и тут же чавкнула, откусив пирожное, — и я искренне, всем сердцем пожелала ей подавиться.

Я перевела взгляд на Машу. Лицо подруги было застывшим, как будто неживым.

Её половинка ягодной корзиночки так и лежала на тарелке. Маша смотрела на эту ягодную половинку, но видела, кажется, совсем не её. И я уже кляла себя последними словами за то, что затащила её именно сюда, именно сегодня.

— Маш. — Я накрыла её руку своей. — Маша, перестань.

Она подняла на меня глаза, в них стояли слёзы.

— И допивай своё какао, — твёрдо сказала я. — Я точно знаю, что шоколад помогает лучше любого носового платка.

За соседним столиком наконец прекратили обсуждать матримониальные планы и перешли сплетни о каких-то неизвестных нам с Машей знакомых, периодически хихикая.

— Маш, — сказала я тихо, наклонившись через стол. — Ты ведь сама знаешь. Настоящее всегда выдерживает такие вот штормы. Настоящему они не страшны — оно с честью проходит любое испытание.

— А если оно не настоящее, Даш? — Она посмотрела на меня больным, беспомощным взглядом.

— А если не настоящее, — я задумалась всего на секунду, — то зачем оно тебе вообще? Это всё равно что вместо вот этого, — я кивнула на пирожное, — грызть вон то, что в витрине.

Маша удивлённо моргнула:

— Так оно же из папье-маше.

— Вот именно. — Я улыбнулась ей как могла мягко. — Если чувство не настоящее, оно как пирожное из папье-маше. Красивое, а есть невозможно.

Маша помолчала. А потом вздохнула — и в этом вздохе уже было меньше слёз.