Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ), стр. 24
— Поехали, — сказала она.
— Поехали.
В карете она вдруг повернулась ко мне.
— Даш… скажи честно. Ты ничего не сделала, чтобы та девица поперхнулась?
— Нет, конечно, — ответила я с самым невинным лицом. — Честное слово. Я просто об этом подумала.
— Ох, ничего себе мысли у тебя какие сильные! — И Маша наконец рассмеялась.
Но я видела, что грусть в её глазах никуда не делась, только спряталась поглубже. И мне до боли захотелось, чтобы всё наконец наладилось. Чтобы не осталось сомнений — кто прав, а кто нет, кому можно верить, а кому нельзя. Ведь именно в такие времена и становится ясно, чего стоит каждый из нас.
Горенки встретили нас тишиной.
Мы долго стучали в калитку, прежде чем за ней послышались шаркающие шаги.
Открыла пожилая женщина с серым, осунувшимся лицом.
— Мария Григорьевна дома? — спросила я.
— Дома-то дома… — Женщина запнулась. — Да только не добудиться её.
— Что значит — не добудиться?
— А то и значит. Утром вчерась пришли будить, а барыня спит. Кличем, трясём, а она спит и не просыпается. Дохтур сказал… — она перекрестилась, — магическая кома.
Глава 27
В доме пахло ладаном. В курильницах жгли полынь — я знала, ею отгоняют злых духов, — и запах дыма тянулся по коридорам, вызывая желание почесать нос, и я уже два раза еле сдержалась, чтобы чихнуть. У дверей спальни сидел священник, чуть поодаль стоял доктор с растерянным видом человека, исчерпавшего все свои знания. А у окна с убитым лицом стоял Анатоль Разумовский, и даже его брюнетистые кудри казались выцветшими.
Увидев нас, он вскочил.
— Дарья Николаевна. — Он шагнул навстречу и перевёл взгляд на мою спутницу. — Мария Викентьевна… Здравствуйте. Простите, что встречаю так. Беда у нас.
Анатоль кивнул в сторону дверей, за которыми, видимо и располагалась опочивальня графини Марии Разумовской.
Не дав нам и слова сказать, Анатоль продолжил:
— Вчера к обеду Машу обнаружили, очнуться не может, как царевна из сказки. Доктор клянётся, что все жизненные процессы в порядке, дышит ровно, сердце бьётся, а очнуться не может.
Доктор оживился и подошёл к нам.
— С её сиятельством и вправду всё хорошо, нет никаких причин волноваться, — заявил он. Вот только реакция Анатоля была такой, что я бы на месте доктора, лучше бы промолчала.
— Так идите и приведите её в чувство! — почти что выкрикнул он.
Доктор снова стал растерянным.
— Душа её ушла, а назад дорогу найти не может. — неожиданно густым басом сказал, до этого молчавший, священник. — Ушла далеко, вот и не просыпается она.
Я достала из ридикюля сложенный листок.
— Анатолий Григорьевич, я получила от Марии Григорьевны записку. Она звала меня приехать. Я не могла вырваться раньше — только сегодня. — Я протянула ему письмо. — Вы не знаете, что она хотела мне сказать?
Он покачал головой, пробегая глазами строчки.
— Не знаю. Сам приехал лишь вчера вечером, как известие получил. — Он вернул мне листок, и в глазах его мелькнула надежда. — Значит, она хотела вам что-то сообщить. Теперь и не узнать…
— А может, и узнать, — сказала я. — Скажите, к ней кто-нибудь приезжал в последние дни?
— Да вроде нет. Все говорят, что нет.
Я попросила позволения расспросить прислугу. Анатоль распорядился, чтобы нам отвели комнатку, и я приглашала каждого из слуг по одному. Кучер, горничные, кухарка, садовник — все как один разводили руками. Никто не приезжал. Ничего странного не было. Никого не видели.
И я уже почти отчаялась.
Последней вошла молодая женщина, за неё, держась за юбку, прятался ребёнок, — мальчонка лет пяти.
— Простите, госпожа, — она поклонилась, прижимая к себе сына. — Малыша оставить не с кем, у меня нынче выходной, муж работает, вот и взяла с собой. Вы уж не серчайте.
— Ничего страшного, — улыбнулась я.
И тут Маша, к моему удивлению, откуда-то выудила леденцового петушка на палочке. Присела перед мальчиком на корточки, протянула леденец и спросила — просто, между делом:
— А ты вчера не видел, малыш, не приезжал ли кто к барыне?
Мальчонка ухватил петушка, сунул в рот и важно кивнул:
— Видел.
Я даже дыхание затаила.
— Видел? — переспросила Маша. — А кого же ты видел?
Мальчик надул щёки, выпятил живот и прошёлся по комнате вперевалку — точь-в-точь как пингвин, важный и круглый.
— Дядя, толстый такой, важный.
Я переглянулась с Машей, вот тебе раз, взрослые не видели ничего. А ребёнок — вот он, видел. И описал так, что ошибиться было трудно.
— А он на карте приезжал? — спросила я, опустившись рядом.
Мальчишка кивнул, посасывая петушка.
— На карете было что-нибудь нарисовано?
Мальчишка закивал так усердно, что петушок едва не вылетел изо рта.
Оказалось, что на дверце кареты красовался знак, и если мне удалось правильно всё понять, то знак этот был непростой, герб империи.
Я попросила женщину позвать к нам хозяина.
— Анатолий Григорьевич, скажите, а кто в окружении его императорского величества — круглолицый, круглый, с этакой важной походкой?
Он даже не задумался.
— Так это камергер новый. Бельгард Александр Карлович.
А я задумалась, неужели Николаша был прав. Камергер его императорского величества. Человек, которого не видел никто из взрослых в доме, — а пятилетний мальчишка увидел и описал в точности.
Я посмотрела на Анатоля Разумовского. Любопытно насколько он отчаялся, чтобы позволить мне сделать кое-что.
— Анатолий Григорьевич. Позвольте мне попробовать её разбудить.
Он уставился на меня так, будто я предложила «отколупать» луну с неба. Но по всей видимости отчаяние было не меньше изумления, — и потому, помолчав, он неожиданно кивнул.
Я вошла в спальню, Мария Разумовская и вправду была похожа на спящую царевну. Лицо было спокойное, и как будто бы даже помолодевшее.
Маша вошла вместе со мной, Анатоль тоже пристроился на подоконнике, напряжённо наблюдая за мной. Я подложила под голову Марии Григорьевны сложенную пелёнку, чтобы не намочить подушки. Налила в стакан воды.
И, склонившись над водой, прошептала тот наговор, что дал мне Аверьян Вяземский, — слова получились легко, хотя я специально не заучивала.
А потом плеснула этой водой ей в лицо, и умыла, проведя ладонями по лицу, повторив наговор ещё раз.
И сначала ничего не происходило, а потом у нас с Машей чуть сердце не выскочило из груди.
Разумовская вздрогнула всем телом. Поднялась. Глаза распахнулись, белые, страшные, одни белки, дыхание сорвалось в хриплый вдох, взгляд заметался по комнате. А потом этот слепой взгляд остановился на мне. Она протянула руки, будто хотела что-то сказать, — и без сил рухнула обратно на подушку.
— Что это было? — выдохнула Маша. — Очнулась и опять?..
Я не ответила. Я уже подозревала, что наговор Вяземского сделал нечто совсем иное, чем я задумала.
И тут от постели раздался стон.
Я подошла.
— Дарья Николаевна, — произнесла Разумовская, глядя на меня из-под полуприкрытых век уже нормальными глазами. — Вы приехали…
Она пришла в себя.
Глава 28
В спальню тут же ворвался Анатоль, за ним священник, за священником доктор, — и каждый, разумеется, был совершенно уверен, что это именно его молитвы, его микстуры или его присутствие совершили чудо. Разумовская не помнила ничего: ни того, кто к ней приезжал, ни того, что было с ней, пока душа её блуждала где-то далеко.
Когда все наконец успокоились, уверились, что Марии Григорьевне больше ничего не грозит, и разошлись, она удержала меня за руку.
— Останьтесь, пожалуйста.
Я и сама хотела остаться, надо же было выяснить, что она хотела мне рассказать.
Но когда мы остались вдвоём, и Мария Разумовская заговорила, то оказалось, что она не помнит.
— Дарья Николаевна… Простите, я не помню, зачем я просила вас приехать. — Говорила Мария Григорьевна тихо, будто бы ей было тяжело. — Не помню почти ничего, но одно помню.