Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ), стр. 21

Здесь не могло быть морока. Я не знала это точно, но откуда-то во мне родилась эта уверенность. Тут нельзя было заморочить человека так, чтобы он забыл, что ты вообще приходил. Нельзя было показать коридор, которого нет. Тут всё было ровно тем, чем казалось, и эта простота оказалась тем, что действительно было реальным.

Я поставила свечу за Алёшу, за Александра. Постояла, не умея молиться как следует, — той девочки, Даши, в чьём теле я жила, этому учили, а вот меня нет, и я просто стояла и думала о брате, запертом в Таганской тюрьме, и о том, что обязательно его оттуда вытащу. И о том, что, наверное, в такой же только невидимой тюрьме находится и император, и его тоже надо вытащить и не допустить чтобы свершилось непоправимое.

— Не молится барышня, а думает, — раздался сбоку негромкий старческий голос.

Я обернулась. Рядом стоял священник, старый, сухонький, лицо его было всё в морщинах, но глаза были молодыми, правда цвета у глаз не было, как будто бы они выцвели так, что они казались почти прозрачными. Смотрел он на меня так, как будто бы всё про меня знал. А может так оно и было.

— Простите, батюшка, — сказала я. — Я не умею как следует.

— Бог не считает, складно ли просят, — сказал старик. — Он слушает, о чём.

Я не нашлась, что ответить, и он, помолчав, добавил, глядя на ровный ряд свечей:

— Тревожное у вас лицо, барышня. Будто свет увидели, а на душе темно.

Я насторожилась. Слишком уж в точку священник попал.

— Видела, батюшка, — осторожно сказала я. — Много чудного в последнее время вижу. И всё гадаю, правда это или нет.

Старик пожевал губами.

— Крещёная? Дай погляжу. — И вдруг глаза у священника засияли белым светом, я поспешно опустила глаза, подумала, что так и ослепнуть можно. Как так? Магии в нём не было ни капли, я бы почувствовала, а глаза сияли.

— Крещёная, — довольно заключил батюшка, глядя на меня своими прозрачными глазами, в который никакого свечения уже не было. — Вот только креста твоего не вижу.

А я вспомнила, что и не было у меня никакого креста. Паучок вот был, а крестика нет.

— Из приюта я, батюшка, и не помню, чтобы крестик-то был.

— Пойдём-ка со мной, — и священник быстро, так, что я еле за ним поспевала, пошёл в сторону выхода. Там остановился около прилавка, за которым сидела полная, пожилая женщина.

— Матрёна, дай барышне иконку.

Матрёна вскинулась и с удивлением взглянула на батюшку.

— Ту самую дай.

И вскоре у меня в руках оказалась маленькая иконка, а на ней был изображён святой больше похожий на воина, чем на святого.

—Равноапостольный князь Владимир, покровитель земли русской, — в ответ на мой вопросительный взгляд сказал мне священник. — Сила в ней большая, носи, никому не показывай. Есть между вами связь, барышня.

— А можно я её отдам тому, кому нужнее? — я сразу подумала о том, что можно отдать её императору Александру.

— Это твоя, он сам прийти должен и попросить.

Я вздохнула: «Ну почему всегда так сложно.»

А священник, меж тем, видно, посчитав, что всё уже сказано, перекрестил меня и отошёл к старушкам, будто и не было ничего особенного в его словах и подарке.

А я стояла и смотрела на свечи.

Я вспомнила, как Калиостро вернул государю зрение — и как с тех пор Александр перестал видеть тех, кто рядом с троном двадцать лет. Вспомнила благостно-радостные лица гостей у Разумовской, заворожённо тянувшихся к графу, как мотыльки. Вспомнила то желание угодить в кабинете государя, которое появилось, когда вошла Феличе, — и как государь смотрел только на неё, словно никого больше не видел.

Получается, что ему и остальным не вернули зрение, а ослепили.

Я поёжилась. И впервые с возвращения в столицу подумала, что, может быть, мне в этой войне понадобится защита, которую не делают ни на одной фабрике артефактов.

Из храма я вышла другой. Не то чтобы у меня прибавилось ответов, но в голове наконец-то улеглось, и разрозненные бусины как будто чуть-чуть притянулись друг к другу.

Денис Васильевич — антимаг, он видит сквозь морок, а в святое место морок не входит. И моё пламя, как часть света князя Владимира, а значит единственное, способное противостоять мороку, но вот как? Это мне ещё предстояло выяснить.

А дома меня уже поджидал посыльный с запиской.

Я развернула плотный лист и узнала аккуратный почти каллиграфический почерк графини Марии Разумовской.

«Дарья Николаевна, — писала графиня Разумовская, — простите за поспешность. Мне нужно увидеть вас прежде, чем вы поедете в Восточную резиденцию. Это касается того, что я не решилась сказать при всех. Приезжайте так быстро, как сможете».

Я перечитала записку дважды.

«Ну вот, — подумала я, — а я-то надеялась, что хоть один день обойдётся без новостей».

Я бы и сегодня поехала в Горенки, но был назначен обед со Львом Алабиным, да и Маша моя не простит, если я его визит перенесу. Поэтому решила, что в Горенки поеду утром.

Но лучше бы поехала вместо обеда, потому что Лев пришёл не один.

Глава 25

Лев Алабин приехал ровно за пятнадцать минут до обеда, тот минимум, которого требовал этикет.

Считалось, что это самый малый срок, за который гость успевает поздороваться, справиться о здоровье хозяев, а хозяевам поинтересоваться делами приглашённых.

И приехал Лев Алабин не один.

Вместе со ним в двери дома вошёл ещё один человек. Ледяная магия выбелила его волосы, и глаза его стали цвета покрывшегося льдом озера. Аверьян Вяземский. Ледяная сила была в нём велика, он был сильнее Льва, и даже воздух будто бы сделался на полградуса холоднее.

Увидев старого знакомого, я сначала обрадовалась, но потом настроение моё испортилось.

Несколько лет назад мы вместе спасали Империю. Вместе вытаскивали из-под удара Александра, рисковали жизнями, теряли близких. А теперь получалось, что все, с кем я тогда стояла плечом к плечу, собрались по другую сторону. Против императора. Против того, кого когда-то заслоняли собой.

Это легло мне на сердце тяжёлым камнем.

А вот Маша тоже расстроилась, но по другому поводу.

Если Лев приехал не один, то значит приехал не женихаться, а по делу.

А я вот, грешным делом, даже обрадовалась.

Нет, мне вовсе не хотелось, чтобы Маша лишилась своей романтики. Просто я считала, что время не то. Не то время, чтобы кружить ей голову. И — если уж совсем честно — я просто не верила Льву Алабину.

— Добрый день, Дарья Николаевна. Счастлив видеть вас в добром здравии. — Аверьян произнёс привычную формулу с таким безупречным поклоном, что хотелось проверить, не примёрзли ли к полу его сапоги.

— Добрый день, Аверьян Аркадьевич. — Я подала руку. — Как здоровье Аристарха Григорьевича?

Про его деда я спрашивала не из вежливости. Аристарх Григорьевич вырастил Аверьяна сам — и, глядя теперь на этого мужчину, я думала, что старик не ошибся, сделав внука наследником силы рода Вяземских.

А вот с отцом Аверьяна у меня была связана история, которую я старалась не вспоминать. Он погиб. И до сих пор где-то внутри я чувствовала вину, хотя, если, по совести, вины моей там не было. Но так уж устроен человек: мы охотно берём на себя не только своё, но и чужое.

— Дед в добром здравии и шлёт вам поклон, — ответил Аверьян, и его ледяные глаза на мгновение потеплели.

А мне на язык так и просился один-единственный вопрос.

Аверьян, неужели и ты тоже с ними?

Но было ещё не время. Я улыбнулась и пригласила гостей к столу.

Обедом распоряжалась тётушка, и вот этого у Анастасии Филипповны было не отнять, хлебосольный этикет, знание старых правил. Неважно, как ты относишься к человеку; если позвал его в дом — накорми, напои, а уж потом говори, что хотел.

Во время обеда мы перебрасывались ничего не значащими фразами, вспоминали общих знакомых. Между блюдами выяснилось, что в пансионе сейчас учится старшая дочь Алексея Алабина — Маргарита. Я её, признаться, не помнила: ей оставалось ещё года три, а на первогодков я внимания не обращала.