Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ), стр. 20

— Кто-то сознательно меняет нашу реальность, Дарья Николаевна, морок стал частью нашей жизни, вы можете думать, что общаетесь со своим близким человеком, а на деле, это уже не он. Но мороки не могут знать прошлого, поэтому всегда спрашивайте.

— Погоди, — перебила я. — Ты хочешь сказать, что любой человек может быть подменён?

Мужчина кивнул.

— А что делать, если я обнаружу, что это морок?

— Ничего не делайте, но и ничего не рассказывайте.

Я кивнула: «Неприятно, но можно справляться»

— А что с тем, что говорил ваш отец? Вы тоже в их «сообществе»?

— Нет, — покачал головой Николаша, — отец не стал посвящать меня, я узнал случайно, и именно это и позволяет мне говорить об этом.

Николаша тяжело вздохнул и продолжил:

— Не соглашайтесь, Дарья Николаевна, они ошибаются. И их ошибка может привести к непредсказуемым последствиям.

— А ты откуда знаешь, Николаша?

Мужчина с удивлением взглянул на меня.

Я поспешила его уверить:

— Николаша, я полностью на твоей стороне, но как ты можешь быть уверенным в том, что верно, а что нет?

— Дарья Николаевна, — голос Николаши снова приобрёл оттенок шуточной снисходительности, — всё же написано в летописи. И процитировал:

«И придёт чужая гнилая магия, и будет она путать, и попадут под неё слабые, и встанут насмерть сильные, и только истинное пламя не погаснет»

— Это что же за летопись?

— А ещё пансион закончили, Дарья Николаевна, — теперь в его тоне сквозил сарказм, правда тоже шуточный. Это же летопись князя Владимира о наделении магией. И ваш род упоминается, как тот, что всех спасёт.

Я посмотрела на парня, на лице Николаши отражалась уверенность. А вот у меня возникал вопрос «почему именно мой род?», хотя магии пламени больше ни у каких родов и не было.

— Мне кажется, что нельзя строить всё, что происходит на тексте, который написан тысячу лет назад.

Николаша помолчал, а потом добавил, причём уже серьёзным тоном:

— Я в это я верю.

— А ты говорил отцу?

— Обижаете, Дарья Николаевна.

— И что же он ответил?

— Он сказал, что время сказок кончилось, и надо жить реальностью.

Серьёзный Николаша меня пугал, но зато каждое его слово отпечаталось в моём сознании, особенно, когда он произнёс:

— А я думаю, что в страшное время только в сказках и есть правда.

А потом мы договорились, что Николаша достанет артефакт перемещения, и мы вместе отправимся в Сибирь. Я всё ещё надеялась, что Давыдов объявится раньше, но судя по всему поездки не избежать, поэтому надо быть готовыми.

— Только мне время понадобится, — сообщил Николаша, — Хочу у Татьяны Васильевны сам артефакт позаимствовать, а магией парней из Академии попрошу зарядить, а это не быстро.

— Мне Николаша, всё равно с фабрикой разобраться надо, и с императором ещё раз встретиться, — успокоила я парня, — так что немного времени у нас есть.

Вернулась я домой в лучшем настроении. Всегда становится легче дышать, когда есть союзники.

Надо было теперь поговорить с Машей и с тётушкой и всё им рассказать.

Что я и сделала.

— Даша, — тётушка выдохнула, — я рада, что ты поделилась, а то я уже невесть что подумала. Прости, что на меня нельзя положиться, я и вправду ужасная трусиха, но, какое-то время продержусь.

Слушая тётушку мне казалось, что на самом деле, ей не хотелось, чтобы я всё рассказывала.

А вот Маша, всё ещё обижаясь на меня, из-за того, что я не желала брать её с собой в Сибирь, произнесла:

— Ладно, в Сибирь тогда с Николашей езжай, а ещё Ивана возьми, он хотя и без магии, но всё же военный, поможет вам с Николашей.

Это была отличная идея.

А у меня было ещё одно важное дело.

Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.

А то вдруг и Маша, и тётушка мне кажутся.

И я даже головой встряхнула, настолько дикой показалась мне эта мысль.

Глава 24

Утро в четверг выдалось такое ясное и солнечное, что надежда, которую дал Шереметев младший только ещё больше укрепилась.

Я спустилась к завтраку и застала там картину, от которой у меня ещё немного отлегло от сердца: Маша сидела над нетронутым чаем, подперев щёку рукой, и улыбалась чему-то своему. Так улыбаются только в одном случае.

— Доброе утро, — сказала я, усаживаясь напротив. — И как зовут причину этой улыбки?

Маша вспыхнула, как маков цвет.

— Даша!

— Лев Алексеевич, я полагаю, — невозмутимо продолжила я, намазывая на свежевыпеченную, ещё тёплую булочку масло. — Которого сегодня мы ждём к обеду и которому я, между прочим, ещё не дала позволения за тобой ухаживать.

— Но ты же дашь? — Маша подалась вперёд так, что едва не опрокинула чашку. — Даша, ты же видела, какой он стал. И Мария Григорьевна сказала, что он не похож на отца, что он хороший…

Я отложила нож.

Мне очень не хотелось гасить этот свет в её глазах. Маша всю жизнь перекладывала решения на мою, как она выражалась, «светлую голову», и я давно с этим смирилась, но было одно, чего я переложить на себя не могла, — её сердце.

— Маш, — сказала я как можно мягче, — он мне нравится. Правда. Но он Алабин. И вчера он сидел в этой комнате, пока его дядя предлагал мне то, о чём я не могу тебе рассказать. И Лев об этом знал. И молчал.

Маша опустила глаза.

— Я не говорю «нет», — добавила я. — Я говорю «не торопись». Дай мне посмотреть на него сегодня. Если он сохранил то, что отличало его от его отца в прошлом, то, я первая буду рада видеть его твоим женихом.

Маша вспыхнула:

— Женихом! Что ты сразу про жениха?!

— А ты как думала! Нельзя всем в обществе показать, что вы встречаетесь, и не дать намёк на будущую свадьбу.

— Ладно, — согласилась покрасневшая Маша, а потом тихо спросила, — А если он не тот?

— А если не тот, я всё равно тебя не неволю, — вздохнула я. — Я тебе не маменька и не государь. Просто очень тебя прошу: не отдавай ему сердце до того, как он покажет, чего оно стоит.

Маша помолчала, потом кивнула и мы, дождавшись тётушку спокойно позавтракали. Больше Льва не обсуждали, обсудили только что будет на обед.

А у меня было ещё одно важное дело.

***

Я выбрала маленькую церковь неподалёку, непохожую на те богатые приходы, куда ездил весь свет, чтобы себя показать, а тихую, скромно расположившуюся в стороне от шумных улиц. Народу в будний день здесь было немного: две старушки у подсвечника, да женщина в тёмном платке, убиравшая накапавший со свечей воск, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я вошла, и первое, что меня поразило, — здесь не было ни единого артефакта.

Я уже так привыкла к ровному магическому свечению, что было везде и практически стало частью и моей жизни, что забыла, что может быть светло и без магии. Десятки свечей перед образами горели каждая по-своему, и пламя их дрожало и волновалось, то ли от сквозняка, то ли ещё от чего-то мне непонятного.

И я, маг огнедержец, ощутила это пламя как что-то близкое и родное, но при этом совершенно мне неподвластное. Я могла бы загасить вырвавшееся пламя, могла зажечь в ладони шар огня, вызвав своё пламя, а вот эти маленькие свечные огоньки жили сами по себе, и были они сильны сами по себе.

И от этого мне вдруг стало спокойно.