Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 34

Документы и деньги я переложил туда же, в секретер. Папка и все крупные купюры, что лежали во внутреннем кармане, на дне сумки и в кошельке, кроме мелочи на день, перекочевали в ящик под замком, а ключ от него я убрал во внутренний карман, к трубке.

Гитару в чехле поставил в щель между шкафом и стеной. Встала как влитая. Сестрино письмо я из папки вынул, прежде чем убрать ее под замок, и положил на полку над кроватью, а над моим столом пока оставалось место для карточки с лимана. Хотелось верить, что Таська из вредности не выберет тот кадр, где у меня один глаз закрыт, а второй косит.

Кантемир к этому времени вытащил из кофра половину вещей, разбирая их на кровати. Отойдя к двери, я закрыл ее, потому что из тамбура тянуло сквозняком, повернулся к своей кровати… и увидел серое системное окно.

Внеочередное обязательное задание…

Интерлюдия 3

Кантемир Атажукин

Рубашки Кантемир складывал на своей кровати так же, как дома, одним и тем же способом, чтобы любую можно было взять из стопки не глядя. Кофр стоял раскрытым в проходе, половина вещей уже лежала на одеяле, а вторая ждала своей очереди.

Роман в это время закрыл дверь, потому что из тамбура тянуло холодом, и внезапно затих. Кантемир поднял голову от рубашек. Побледневший сосед стоял у своей кровати и смотрел в простенок у шкафа, где не было ничего, кроме полки. Сперва Кантемиру даже сделалось не по себе, настолько это было странно. Складывалось ощущение, что парень призрака увидел, или, что еще хуже, это какой-то приступ и сосед сейчас упадет и забьется в припадке. И что тогда делать, куда бежать, где искать врача в незнакомом здании?

Кантемир сразу же спросил, не нужна ли помощь, но Роман тряхнул головой и как ни в чем не бывало отговорился последствиями перелета, во что, в принципе, легко было поверить: в горах на спуске тоже так бывает. Кантемир вздохнул с облегчением и вернулся к рубашкам. Роман тоже посидел пару секунд, после чего встал и раскрыл левую половину шкафа.

Днем у коменданта Кантемир принял его за такого же иногороднего первокурсника, каких было полно в каждой очереди. Но когда Рябцева прочитала его фамилию, стало ясно, с кем предстоит иметь дело. Первые слова Гончарова были про отвертку с пассатижами, которые отец собрал ему в дорогу. Не оружие ли это, спросил он так серьезно, что даже непонятно было, шутит или нет.

Церемонию Подтверждения в августе Кантемир смотрел дома, с матерью и Дисаной, и Гончарова запомнил. Школьник из маленького города взял первое место на подтверждении и стоял рядом с государем, а потом про него неделю говорили по всем каналам.

Кантемир ждал избалованного высокомерного хмыря, рассудив, что такой человек будет либо держаться отстраненно, либо говорить исключительно о себе.

А этот первым предложил перейти на ты. У лифтов не обернулся, когда девчонка за спиной назвала его лауреатом, а в кабине спросил в лицо, правда ли Кантемир князь, вместо того чтобы шептаться об этом за дверью. Кантемир ответил, что титул ничего не значит, потому что правда так думал.

Дальше пошло удивительнее. Рекордсмен предложил разыграть кровати монетой, а столы отдать по кроватям, проиграл и место у окна, и стол при нем, а спорить не стал и спокойно продолжил разбирать вещи.

Чемодан у Романа был набит под крышку, и собирали его, судя по тому, как в нем все лежало, всей семьей. На самом деле в этом парне не было ничего заносчивого, даже наоборот. Обычный провинциальный мальчишка, приехавший в Москву так, как наведываются к родне из райцентра, с одним чемоданом и гитарой.

Стопка рубашек у Кантемира вышла кривой, пришлось переложить ее заново, а потом вынуть из кофра последние вещи. На дне остались книги, а между ними, в углу, еще днем лежал завернутый в темную ткань кинжал деда. Теперь он хранился внизу, в железном шкафу у Рябцевой, отданный под расписку.

Отец положил его в кофр, когда вещи были уже собраны, и не сказал об этом ни слова ни дома, ни на прощание. Кантемир узнал об этом, когда отца рядом уже не было.

Квартиру в Москве Дом снял бы ему по первому запросу в тот же день, но Кантемир отказался. Ему нужны были обычная студенческая жизнь и удаленность от землячества, где многие знали его отца и кое-кто уже присмотрел ему невесту. Семья согласилась только потому, что в главное здание не войти без пропуска. И все же отец попросил земляка присматривать, а Кантемир об этом знал, хотя ему никто не говорил, и молча злился.

Кинжала в багаже дед бы не потерпел. Дед Темрюк родился в чужой стране и полжизни прослужил в гвардии чужого двора. Домой он вернулся, когда Кантемиру было шесть, и Дом Атажукиных снова встал в реестр его стараниями. При деде кинжал либо носили, либо не брали вовсе, и, сказав коменданту, что старик выпорол бы обоих, Кантемир не шутил.

Теперь придется самому звонить отцу, потому что комендант выдаст клинок только по доверенности от семьи. Сказать нужно один раз, коротко и без объяснений: отец их не любит, и дед не любил. Дома про Атажукиных говорили, что они «слово не повторяют», и Кантемир учился этому у отца, как и тот у своего.

Книги он поставил на полку над кроватью.

Девчонка у лифтов назвала его князем. Это слово он слышал с детства и понимал, что оно означает дома: тебя знают, ты платишь за столом, а на застольях сидишь где положено и улыбаешься кому положено. Мать держала фонд, из которого горские студенты получали стипендии, и каждая женщина в этом фонде помнила Кантемира малышом и охотно об этом говорила.

Старшему брату все это шло. Казбек был наследником, вел конезавод и отцовские подряды в Нальчике, здоровался за руку с половиной республики. От этого слова он не морщился, потому что оно было про него. Отъезд младшего он называл московским проектом отца и произносил это так, что мать выходила из комнаты.

В роли младшего жилось неуютно, не было у него той четкой колеи, на которую брата с сестрой поставили прямо с рождения. Им и в голову не приходило хотеть чего-то другого. Дисана, органичная в своей роли, даже научилась скучать на смотринах так, чтобы мать не заметила. А вот Кантемир был вторым сыном, и от слова «князь» ему доставались одни обязанности.

Товарищество отца строило тоннели, мосты и противолавинные галереи по всему югу, а канатные дороги он считал своей гордостью. Нормы, допуски и крупные подряды при этом писали в московских комитетах, где кавказский подрядчик до сих пор был диковинкой. Говорил отец об этом за ужином спокойно, без сожалений.

Кантемира первым из рода отправили в Москву за инженерным дипломом и именем, которое в этих комитетах будут читать как любое другое. А сам он хотел строить мосты и знать, что они держатся на его расчетах. А еще мечтал о простой студенческой жизни, как у всех, без отца, деда и Казбека за спиной. И не любил слова «князь», потому что на самом деле князем себя не чувствовал и очень надеялся, что тут, в Москве, подальше от рода, сможет наконец вдохнуть полной грудью и начать общаться с людьми не как младший сын, а как обычный человек.

И первыми такими новыми людьми — кроме Гончарова — оказались соседи: говорливый Денис Веденеев и молчаливый Илья Мальцев. Кантемир, услышав, что чайник на кухне общий, а кружки у них есть, позвал всех вечером к себе.

Завтра он купит то, чего ему тут не хватает: свой чайник на кухню, чтобы не ждать общего, и хороший чай. Отец дал на это денег отдельно, и обсуждать тут было нечего. Дома гость не платит, а первые дни все трое были у него гостями, что бы они сами об этом ни думали. Второй сын или первый, он вырос в своих традициях, отказаться от которых было все равно что отпилить себе руку. Можно, но кто ты потом будешь, без руки?

К вечеру кофр наконец опустел. Рубашки легли в правую половину шкафа, и, прежде чем отнести кофр в камеру хранения, Кантемир набрал земляка.