Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 33

— Ясно, — сказали мы вразнобой, и Кантемир добавил: — Все проверим, Антонина Павловна.

Тетка посмотрела на нас взглядом, в котором откровенно читалось «видала я таких проверяльщиков, пока дойдете — все забудете, а мне потом расхлебывать», но ничего не сказала и сделала вид, что поверила.

— Столовая сектора в цоколе, до восьми вечера. Второе одеяло, если замерзнете, у дежурной. Розетки в комнате только под лампы и зарядку. Кипятильники, плитки и самодельные нагреватели запрещены, пункт девятый: первый раз акт и разговор со мной, второй раз выселение. Чайник кипятите на кухне, там плиты. Если что-то сломается, сами не чините, скажите дежурной, заявку передадут в хозяйственную часть. — Она уже тянулась к следующему ордеру. — Идите, лифты сейчас свободнее, чем будут через час.

В коридоре мы оказались вдвоем, сразу потянувшись к вещам. Причем у Атажукина с собой был кофр такого размера, что в нем запросто могли поместиться мой чемодан вместе с гитарой, а если хорошенько утрамбовать, то и Таська со щуплым дядей Толиком.

— Кантемир, — сказал парень и протянул руку. — Можно просто Кан. Соседи, значит.

«Кан. Шао Кан», — мысленно улыбнулся я, но озвучивать не стал.

— Роман, — представился я и пожал его жесткую ладонь. — Раз уж нам в одну комнату, давай сразу на ты, Кан.

— Давай, Ром, — кивнул он. — Если не рассоримся, нам пять лет одним воздухом дышать. К диплому или побратаемся, или станем смертельными врагами.

— Лучше первое.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Но даже кровные братья, если живут в одной комнате, могут друг друга та-а-ак задолбать, что туши свет!

Посмеиваясь и перешучиваясь, мы подошли к лифтам. Правда, далеко не первыми, там уже столпилась очередь с чемоданами, коробками и одним фикусом в кадке. Пока мы ждали, я успел прикинуть, что в Таськином вопросе про лифты одним числом не отделаешься: их тут было много, но заняты оказались все.

Кантемир, окинув взглядом толпу, поставил кофр на пол и не сел на него, как другие, а замер рядом, не касаясь стены.

— Смотри, — сказала за нашими спинами девчонка своей соседке, не особо понижая голоса, — на двенадцатом теперь будут жить лауреат и князь, причем в одной комнате. Комендантша, конечно, отожгла. Веселая тетка.

— Какой еще князь? Ты чего выдумываешь? — буркнула ей в ответ девчонка с сиплым, как при простуде, голосом и шмыгнула носом — наверное, так же как я, не послушалась мать, твердящую про кофту.

— Да этот, кавказский, с кофром. Фамилию в проходной называли, я сама слышала. Жуков, что ли, только не Жуков.

Я не обернулся, а Кантемир и бровью не повел. Только когда двери лифта открылись и мы втащили внутрь его кофр и мой чемодан, я спросил:

— Ты правда князь или девчонки выдумали?

— Правда, — хмуро ответил он, уставившись на светящиеся цифры над дверью. — Здесь это ничего не значит, Ром. Пропуск у меня спросили, как у всех, и кинжал забрали, как забрали бы у любого. Я за этим сюда и ехал. Чтобы как все.

Ну вот, приехали. Теперь про нашу комнату будут трындеть все кому не лень, и простуженные, и здоровые. Слился, называется, с толпой — нарочно не придумаешь.

— Ну и комнату нам собрали, — не сдержался я, — весь этаж обсуждать будет.

— Я так и понял, когда комендантша твою фамилию прочитала, — ответил он и все-таки посмотрел на меня без тени улыбки. И непонятно было, доволен он новым соседством или раздражен.

Лифт, пока мы болтали, остановился на двенадцатом. Двери разошлись прямо в коридор, где у стены поставили длинный стол, и за ним женщина в халате выдавала по талонам постельное белье.

Жизнь на этаже кипела вовсю, народ приезжал и осваивался, пытаясь по-быстрому устроить нехитрый быт: двое пацанов стояли перед столом с талонами, парни и девушки сновали туда-сюда по коридору, перетаскивая какие-то баулы, стопки белья и полотенца, из открытой двери где-то вдалеке бубнило радио и кто-то бренчал посудой, а из-за поворота доносились громкие девичьи голоса, создающие какофонию, какая бывает только на привозе и птичьем рынке.

Через пару минут, когда парни отошли, слегка взмыленная женщина забрала наши талоны, выдала по стопке белья и записала обе фамилии в журнал.

— Тридцать четвертый блок по левой стороне, мальчики, — сказала она. — Душ в блоке свой. Кухня за поворотом, общая, полки подписаны, чужое не трогаем. Сушилка для белья там же, на кухне.

Пока шел к комнате, я вспомнил, что мать велела все белье перестирать, а лучше купить новое. Сегодня, решил я, застелю что дали, а перестирывать буду постепенно.

Кантемир открыл дверь блока, за которой был тесный тамбур, две двери по бокам и еще две в торце: туалет и душевая с раковиной на четверых. За правой дверью кто-то ходил и передвигал стулья. Наша была левая.

— Давай ты, — кивнул мне Кантемир.

Я отпер дверь и вошел.

Комната была три на четыре, не больше. Две узкие кровати вдоль стен, на каждой скатанный матрас, подушка и одеяло, между кроватями проход шага в полтора. Два письменных стола, один у окна, другой у стены, к каждому по стулу, секретер с откидной доской и двумя ящиками на отдельных замках, встроенный шкаф, полка над каждой кроватью, лампа под абажуром.

Никаким привычным мне «евроремонтом» тут и не пахло, но все было свежее и чистое: стены недавно белили, паркет натерли. Из окна открывался вид на крышу соседнего корпуса и небо, а по стеклу ползли капли. Дождь, о котором предупреждала мать, все-таки начался.

— Тесновато, — сказал я. — Зато высоко, и окно на весь простенок.

— Я и потеснее жил, нормально, — ответил Кантемир, поставив кофр в проход, так что до окна теперь было не пройти. — Так. Давай сразу решим, где что стоит, пока не разложились.

Решали мы по-хозяйственному, без споров.

— Кофр никуда не влезет, даже под кровать, — сказал Кантемир, примерившись к нему и так и этак. — Разберу и сдам пустым в камеру хранения, вещей там немного.

— Мой чемодан под кровать уйдет — не проблема. Шкаф тогда пополам: тебе правая половина, мне левая?

— Согласен. Теперь столы. — Кантемир посмотрел на стол у окна так, будто уже разложил на нем свои книги.

— Стол к кровати. Кто у окна спит, тот у окна и сидит, чтобы через всю комнату не ходить.

— Хорошо, — согласился он, щелкнув замками кофра.

— А кровати? — спросил я. — У окна светлее, у двери к выходу ближе, зато кто ночью зайдет, разбудит.

— Выбирай ты, — уступил он. — Мне не принципиально.

— Не-не. Давай рандомом… — брякнул я и тут же поправился: — Монетой, в смысле, чтоб потом без обид.

Князь чиниться не стал, молча достал из кармана рублевую монету, посмотрел на нее и подбросил, не спрашивая, кто орел. Поймал и, не глядя, накрыл ладонью.

— Орел — окно мое, решка — твое. Согласен?

— Идет.

Кантемир убрал руку. Сверху был орел.

— Ладно, — пожал я плечами. — Мне у двери даже удобнее: утром выходить спокойнее.

Так у меня в Москве появилась кровать — узкая и у самой двери. Я сел на нее, проверяя, и сетка подо мной спружинила. Только тут я сообразил, что вместе с окном соседу ушел и стол у окна, а мне достался тот, что у стены. Вот же я дурак, сам монету предложил. Ладно, зато не побеспокою его, если поздно вернусь. А я вернусь и не раз, надеюсь, все-таки в монахи не записывался, а молодое, здоровое тело требует. Эх, блин, может, и права была Ленка Пападаки, только зря время потеряли.

Ладно, мне бы сначала с чувствами к Кире разобраться, мои они или от Ромки в наследство достались, а девушки потом.

Потом мы с Кантемиром проверяли все по ведомости. Замок в двери держался, ключ ходил туго, но работал. Розетки у обоих столов сидели крепко, лампа горела, стекло было целое. Единственное, что нашлось, — старая царапина поперек моей столешницы, глубокая, будто кто-то тащил по ней утюг. Я вписал ее в «Примечания», и Кантемир расписался следом.

Защелка на чемодане за дорогу разболталась, и я, достав отцовский сверток, подтянул в ней винт, а отвертку с пассатижами и изолентой убрал в свой ящик секретера.