Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 25

Глава 9

Прекрасные ребята

В понедельник с утра мать выдала мне список и Таську в придачу, чтобы я ничего не забыл и не купил лишнего. Первыми пунктами значились костюм, ботинки, две рубашки, белье, носки, а потом уже всякая общежитская мелочь. Даже мыльница — на этот раз настоящая, под мыло.

В универмаге на площади мы управились за час с небольшим, потому что Таська заранее знала, чего хочет, я же мечтал только об одном: чтобы это поскорее кончилось. Первый попавшийся темно-серый костюм сел на меня без переделки, его и взяли. Рубашки выбрала Таська, а ботинки я присмотрел, и по ее лицу было понятно, что зря.

— Ты в них в университет собрался или на кран к отцу? — спросила она, разглядывая подошву. — Тяжеленные же. Ну ладно, тебе носить, не мне.

— Зато в них хоть в дождь, хоть в снег, а в Москве, я слышал, и того и другого хватает.

Из отдела одежды я потянул ее не к выходу, а к лестнице.

— Так, Тась. Теперь секретное задание. Матери надо что-то подарить от меня, только не сковородку или скалку, понимаешь? Ты ее вкус знаешь лучше моего, так что показывай, куда идти.

Задумавшись на пару секунд, Таська решительно потащила меня на первый этаж, к стеклянному прилавку в углу, где под лампой лежали цепочки и колечки. Продавщица вынула для нас четыре медальона, и три из них Таська отодвинула сразу, даже не глядя на меня.

— А вон тот, с камушком, чем плох, Тась? — не понял я. — Красивый же.

— Большой не бери, она носить не станет, — тихо сказала она. — И с камнем не бери, подумает, что дорого, положит в шкатулку и никогда не достанет. Вот этот подойдет. Он открывается, туда фотографии вставляются, маленькие.

Медальон был золотой и гладкий, размером с ноготь, на тонкой цепочке. Продавщица показала, как он открывается: щелк, и внутри две пустые створки под два крохотных снимка. Не думаю, что она меня узнала, потому что ювелирку демонстрировала с явной неохотой и недоверием к тому, что подросткам это по карману.

— Молодой человек, этот медальон стоит сто…

— Беру, — перебил раньше, чем она закончила, потому что торговаться тут было не о чем. На матерях не экономят.

— Вы, наверное, не поняли, этот медальон стоит слишком…

Я молча вытащил пачку купюр и отсчитал требуемое двадцатипятирублевыми банкнотами.

— Впредь рекомендую вам не судить потенциальных покупателей по обложке, — съязвила Таська, забрала коробочку с медальоном и сунула в карман.

Когда озадаченная продавщица выдала нам сдачу и чек, а мы отошли от прилавка, сестренка объяснила:

— Мама коробочку в твоем чемодане найдет, она его до среды еще пять раз будет перекладывать. А у меня на книжной полке она не роется, туда и спрячу. Отдашь, когда скажу.

Командовать Таська любила, наверное, потому что младшая в семье, такой своеобразный компенсаторный механизм. А потому спорить я не стал — мне не сложно, а ей приятно.

С дядей Толиком мы пересеклись уже во дворе, причем он шел от подъезда навстречу так торжественно, что я на всякий случай насторожился.

— Ромка! — воскликнул он с нездоровым энтузиазмом, и я насторожился вдвойне. — Стой, куда бежишь. Я к тебе третий раз за день иду, все не застаю.

— Что случилось, дядь Толь? — осторожно спросил я, перекладывая пакет с покупками из одной руки в другую. — Ты сам не свой.

— Ничего не случилось, — неискренне рассмеялся он, и я окончательно убедился, что это не к добру. — Областное телевидение к нам едет. Сегодня к трем, прямо к Тарасу в студию, а вечером сюжет покажут в новостях. И потом еще в утреннем повторе.

Ну, вот чего-то такого и следовало ожидать.

— Ты кому и сколько за это заплатил? — прямо спросил я, не горя желанием слушать его виляния и попытки убедить, что «ничего не сделал, только вошел».

— Никому и ничего, вот тебе крест! — даже обиделся он. И ведь почти натурально! Был бы дурак — даже поверил бы. Хотя нет, вру, тут и последний кретин бы не купился. Толик тоже что-то подобное подозревал, а потому с позорной скоростью залопотал, пытаясь убедить то ли меня, то ли хотя бы себя: — Ты понимаешь, Ромка, как получилось, я же в редакцию звонил, в Приазовск. Три раза звонил…

В этот момент я понял, что звонил он туда раз двести, не меньше, и, видимо, допек редакцию. Похоже, преуменьшать Толик умел не хуже, чем преувеличивать.

— Говорю: у нас тут прекрасные ребята, простые, но… — Натолкнувшись на мой взгляд, он понял, что это уже слишком, и переобулся в полете: — В смысле, я сказал, у вас тут человек, которого вся страна знает!

— Та-а-ак…

— Да! — с вызовом в голосе забурел Толик, тем более что деваться ему было уже некуда. — Так им и сказал! Мол, уезжает учиться и перед отъездом записал диск с нашими ребятами. Хотите сюжет — приезжайте. И ты представляешь, — сделал он потрясающе искреннее и столь же потрясающе глупое лицо, — согласились! Бесплатно, Ром. Это же новости, а не реклама. Понимаешь?

Понимал я как раз слишком хорошо: новости это или реклама, тут поди разбери, а Толик разбираться и не станет. Зато я вспомнил договор, где было написано черным по белому, что мое имя и физиономию в рекламе не используют. И испытал непреодолимое желание послать его так далеко, что никакой физподготовки не хватит дойти. Но дело было уже сделано, скандалами тут ничего не решить, и я проглотил все слова, так и просящиеся на язык.

— Тогда условия, дядь Толь, — сказал я, скрипнув зубами. — Песни моими не называть ни под каким видом, они не мои. Про карьеру певца ни слова. Ты меня понял?

— Так ты же сам пел, — заблеял Толик, видимо, надеясь, что меня еще удастся уговорить, — тебя вся страна знает, Ромка…

— Я еду учиться, а не петь, — сделал я суровое выражение лица, вероятно, не вязавшееся с юной физиономией Ромки. — Дальше: показать всех, кто записывался.

— Само собой, — сказал Толик, и глаза его при этом стали еще честнее, чем были. — Я им так и сказал: студия наша, ребята наши.

Он загнул два пальца и ждал третьего.

— И последнее, дядь Толь. По телевизору никаких обещаний — ни концертов, ни новых тиражей. Будут — тогда и скажем. А если из этого выйдет рекламный ролик за деньги, объясняться с Тарасом придется мне, и хорошего в таком разговоре будет немного. Запомнишь?

— Да что ты меня, как маленького. — По глазам, однако, было видно, что он повторяет про себя список. — Запомнил.

— И еще, — мстительно добавил я, — сам я в кадр не полезу.

— Как⁈ — ахнул Толик.

— А вот так, — безжалостно покачал я головой. — Пусть кадры с крыльца берут, у них полно. Диски-то в магазинах уже, дядь Толь?

— С утра развезли — в универмаг, на вокзальный киоск и в два ларька на рынке. Тарас всю ночь коробки паковал, я помогал, — закончил он гордо, но было видно, что разговором недоволен, только поделать ничего не может.

В итоге ни к каким телевизионщикам я, конечно, выходить не стал, хотя Толик еще дважды звонил домой, пытаясь уговорить меня под предлогами один глупей другого. Но нет. Сам заварил — сам пусть и расхлебывает. Я ничего никому не обещал, более того, с самого начала было ясно, что все это мне не понравится, так что извиняться и подстраиваться под чужие ожидания не возникало ни малейшего желания.

Хотя областные новости мы все же сели смотреть всей семьей, отказать Толику даже в этом не позволила совесть. Сюжет, по счастью, шел минуты полторы, не больше. Сначала показали тот самый кадр с крыльца, с гитарой, который за лето крутили столько, что я его уже видеть не мог. Потом вывеску Дома культуры портовиков, коридор, студию «Бриз», Тараса за пультом в клетчатой рубашке, Олесю в наушниках у микрофона, Артура с гитарой, Марата за клавишами и Гарика за бонгами. Тут я выдохнул с облегчением, за ребят все же было радостно, они в самом деле заслужили.

Обложку «Голосов побережья» показали крупно: море, название и ничего лишнего. Дальше дали по нескольку секунд от каждой из трех песен, и в конце появился Толик. Он стоял перед вывеской, в такой белой рубашке, что слезились глаза, и говорил коротко и по делу, чего я от него еще не слышал и, признаться, не ожидал.