Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 26

— Тираж у нас местный, небольшой, — заученно сказал он. — Сборник общий, ребята все молодые, наши. Слушайте сами, чего я рассказывать буду.

Ведущая закончила сюжет одной строкой:

— Сборник «Голоса побережья» с этой недели поступил в музыкальные отделы города.

Ни адресов, ни призыва спешить за покупкой, придраться было не к чему. Только теперь весь город знал, что спрашивать и где.

— Дядя Толик в кадре дольше всех музыкантов, — сказала Таська. — А он там даже не играет ни на чем.

— Зато при деле, — отозвался отец. — И дело сделал, и новых долгов не набрал. Это для него лучший результат, прям победа. Растет над собой Анатолий.

Мать смотрела не на обложку и Толика, а на меня с гитарой. Когда кадр сменился, она, протянув руку, поправила мне воротник футболки.

— По телевизору ты всегда старше, Ром, — сказала она. — Не знаю почему. Живой младше.

Я промолчал, потому что знал ответ на этот вопрос, а сказать не мог.

Во вторник по дороге к вокзалу я прошел мимо универмага. У входа человек десять толпились не у дверей, а у лестницы на второй этаж, к музыкальному отделу.

— Мне два давайте, — сказала женщина у перил, не оборачиваясь. — Один сыну в армию пошлю, он у меня песни любит.

Останавливаться я не стал. Это все затея Толика, а у меня в два часа было собственное дело.

Кира стояла у прицепного вагона с матерью и отцом. Ее высокого сутулого отца в летней шляпе я уже видел на этом перроне, когда мы уезжали в Новосибирск. Кирин вагон шел последним, в самом хвосте состава. Вещей у Ясеневых было много: чемодан, сверток с едой в газете и Кирина сумка через плечо.

— А я думала, ты опоздаешь, — сказала девушка, увидев меня. — Помоги чемодан затащить, Ром, он неподъемный.

Чемодан и правда был тяжелый. В вагоне я задвинул его под нижнюю полку. А когда вышел, ее родители уже отступили к соседнему вагону, оставив нас вдвоем, и я не знал, Кира их попросила или сами догадались. Она молчала, глядя на меня, а я стоял и думал, с какого слова начать. Этот разговор я откладывал с субботы.

Но начала она.

— Звонила я в управу, Ром. В приемную. Хотела спросить, кому там сказать спасибо за трубку: думала, назовут фамилию, я запишу и поблагодарю.

Я кивнул, потому что догадаться, куда она ведет, было нетрудно.

— Служащий очень удивился, — сказала Кира. — От города мне была одна выплата, тысяча рублей. Никакой связи город никому не выдавал и не собирался. Он даже переспросил, не путаю ли я чего-нибудь.

Пока Кира молчала, я чувствовал, как краснею.

— Дальше уже несложно. Два одинаковых аппарата, соседние номера, и эту трубку передал мне ты. — Она посмотрела на меня прямо. — В общем, осталось понять, зачем ты это сделал?

Выкручиваться я не стал. Одного раза хватило, а врать ей второй было бы уже совсем свинством.

— Да, Кир, я купил, обе трубки — себе и тебе. И соврал, потому что боялся, что дорогой подарок ты не возьмешь, а без связи нам с тобой будет совсем никак.

Кира не удивилась и не рассердилась. Достав трубку из сумки, она вернула ее мне. Настойчиво. Так что пришлось взять.

— Я потом в узел связи зашла и цену спросила, — сказала она. — Сто шестьдесят пять рублей… Ром, такие дорогие подарки ни одна порядочная девушка не примет. Ты меня поставил в неловкое положение своим подарком.

— Она уже подключена, Кир. Обратно ее никто не примет.

— Дело не в том, примут или нет, Ром, — нахмурилась девушка. — Я потом каждый раз, когда буду тебе звонить, стану думать, что говорю за твои деньги. И так все годы, пока мы учимся.

— Тогда считай, что аппарат мой, а у тебя он на хранении, — предложил я. — Мне же с ним разговаривать.

Она усмехнулась, но трубку обратно не взяла.

— Кир, — слова давались мне на удивление тяжело, — да, я соврал, чтобы ты ее взяла, и это было глупо. Но купил ее не для того, чтобы сделать тебя должницей. Ты сейчас уедешь, я послезавтра улечу, и без этой штуки у нас с тобой вообще ничего не останется. А мне это нужно.

Вот этого я говорить не хотел, само вырвалось. В глазах Киры на мгновение мелькнуло что-то эдакое, чего я не понял. Она помолчала немного, глядя на трубку, потом сжала ладонь и убрала ее в сумку.

— Хорошо. Возьму, — сказала она. — Только, Ром… больше за меня ничего не решай. Захочешь что-нибудь сделать — спроси. И не ври мне, у тебя все равно не выходит.

— Не выходит, — согласился я. — Значит, буду спрашивать, а не решать за тебя.

— Вот и хорошо. — Она поправила сумку на плече. — Как доберешься до Москвы, напиши мне.

— Напишу в тот же день, Кир. А от тебя когда ждать?

— Через трое суток. В дороге связь не везде, а депеши дорогие, так что по десять штук на дню от меня не жди.

— Мне и одной хватит, Кир. Просто сообщи, что благополучно доехала.

Краем глаза я заметил, что ее родители уже вернулись от соседнего вагона и остановились у ступенек, не подходя слишком близко. Проводница посмотрела на часы:

— До отправления пять минут. Провожающих просим выйти из вагона.

Кира оглянулась на своих.

— Все, Ром. Мне пора.

Она протянула руку, передумала, шагнула ко мне и быстро поцеловала в щеку, чуть выше того места, куда целует мать. Обнялись мы непроизвольно и как-то неловко, но, когда я прижал ее к себе, она не отстранилась. Постоял, чувствуя ее запах, касание груди, изгибы талии под ладонями… и постарался запомнить крепко-накрепко. Потому что получится у нас с Кирой что-то или нет, а память останется навсегда.

— Ладно, мне пора… — чуть хрипло сказала Кира, отстранившись.

И пошла к своим.

В среду с утра почтальон принес заказное из Новосибирска. Канцелярия совета подтверждала, что персональную поддержку сняли решением уполномоченного органа, право на зачисление за мной оставили, а имя того, кто это предложил, и обстоятельства обсуждения раскрывать отказалась. Подпись, печать, ничего лишнего.

Гордеев так и обещал: основание напишут то же самое, перераспределение средств. Бумагу, которую требовал, я получил, а про то, кто это придумал, в ней не было ни строчки. Ну и ладно, я и без нее знал. До Москвы с этим было ничего не сделать. Я убрал лист в ящик стола, к телеграмме и почтовой квитанции.

К обеду заявился Толик, и на этот раз в руках у него была не коробка с дисками, а картонная папка с тесемками. Поздоровавшись с матерью, он сел, положил папку на стол и молча развязал тесемки.

— Смотри, Ромка. Сначала сам пролистай, а потом уже говори, что думаешь.

Он выкладывал бумаги передо мной по одной.

— Музыкальный отдел универмага взял сто восемьдесят — вот подпись, вот оплата. Привокзальный киоск отчитался за шестьдесят, а два ларька на рынке — за тридцать каждый. Итого триста. Все до одного.

— Все триста? — Поставив на стол чайник, мать заглянула ему через плечо. — За два дня, Толь? Да как же так вышло-то? Он же семь рублей стоит, не всякий возьмет.

— За два дня, Оль. После сюжета народ в универмаг с утра пошел. Продавщица говорит, спрашивали «тот диск, где Гончаров» и брали по два: себе и в подарок. Сувенир, понимаешь?

Он повернулся ко мне.

— Цена семь рублей, как была. Тарас хотел до десяти поднять, пока хватают. А я говорю: на обложке семь напечатано, значит, семь. Правильно?

— Правильно, дядь Толь, — задумчиво согласился я. — Раз напечатали семь, пусть будет семь.

А сам перебирал накладные и ловил себя на том, что ищу подвох и не нахожу. Подписи стояли на месте, суммы сходились. Сводный отчет Тарас составил от руки, но разбил по столбцам и магазинам, как требовал договор.

— А со своими что будешь делать, дядь Толь?

— А вот. — Достав из внутреннего кармана конверт, он отсчитал сто пятьдесят рублей и переложил их в чистый конверт из папки, а сверху надписал: «Севе». — Рубль с диска, триста дисков, триста рублей. Половина Севе с рынка, как договаривались.

— Ты вроде с октября собирался, дядь Толь.