Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 21
— Третий, — сказал Тарас в переговорник, не снимая наушников. — Третий беру, остальные в корзину. Не спорь, маэстро, из кабины всей картины не слышно.
Я и не спорил.
Когда мы вышли после третьего дубля, Толик как раз привел растрепанного Марата, и тот принялся оправдываться еще с порога:
— Тарас, ну я же сказал, что подойду! Я и собирался, только после обеда прилег на полчасика, а разбудил меня уже вот он, — кивнул Марат на Толика. — Ну кто же знал, что…
Дослушивать я не стал, а отдал Толику студийный лист.
— Дядь Толь, держи. Дубли, время, кто в каком заходе играет — все на тебе. Ты организатор, тебе и вести, а я к листу больше не подойду.
После воскресенья я был ему должен, и это самое малое, что мог отдать. Я же видел, что ему тут не по себе, и Толик чувствует, что задуманное и выпестованное им дело незаметно улетело в чужие руки, оставив его не у дел и будто чужим. Посмотрев на лист и расправив плечи, Толик тут же полез в карман за ручкой.
Со «Свежестью» все сложилось проще: Артур с Маратом сами свели свои партии с переписанной вчера аранжировкой и только показали мне, где теперь вступать. Толик вел список дублей крупным аккуратным почерком и следил за временем строже Тараса, Гарик держал темп. От меня главным образом требовалось не мешать.
Пробу «Я свободен» мы писали последней, когда все уже устали и перестали стесняться, и спели ее два раза подряд. Второй вариант запомнился: я вел основную партию, Артур держал вторую гитару, Марат положил под припев тихие клавиши, а Олеся на последнем повторе вдруг взяла верхом, куда мне было не забраться, и я едва не сбился.
Тарас снял наушники и долго молчал, глядя на пульт. Потом вывел запись на большие колонки над стеклом. Мы вышли из кабины и вместе с ним и с Толиком послушали ее стоя. Первый куплет я вел тише, чем помнил, зато припев Олеся подняла так, что у Толика в дверях открылся рот. Не вылизано, с одной смазанной нотой у Артура в проигрыше, зато живо.
— Я там слегка налажал в проигрыше, — сказал Артур, когда стихло, и посмотрел на Тараса. — Слышно же. Перепишем?
— Слышно, — отозвалась Олеся. — Ну и пусть слышно, все равно хорошо получилось.
— Вот это на диск, — решил Тарас. — Второй дубль, как есть. Чистовую с этой вещью писать не будем, живьем оно лучше выходит. А вылизать до твоего отъезда все равно не успеем: завтра у меня свадебники, с четверга хор, а дальше кабина расписана до двадцать шестого. «Районы» и «Свежесть» тоже ставим: третий и первый дубли. Все три получились живыми, такими и оставим. Согласен отдать в тираж все три, Ром?
По «Районам» и «Свежести» вопросов у меня не было. А в «Я свободен» одну ноту в конце второго куплета я все-таки перепел бы. Но ради нее гнать всех обратно в кабину не хотелось.
— На все три, — сказал я. — «Я свободен» — второй дубль, «Районы» — третий, «Свежесть» — первый. Так и пиши.
Договор подписывали тут же, на пульте, потому что другого стола в студии не было. В итоговый текст вошли все три вещи: «Я свободен», «Районы-кварталы» и «„Свежесть“ без сахара». Тираж триста дисков, допечатка и передача записи запрещены, выплаты только с проданных дисков. Студии шла согласованная ставка за запись и изготовление тиража, Толику — твердый рубль за диск, мне — исполнительская и аранжировочная доли, а по «Свежести» еще отдельная доля за адаптацию текста. Олеся, Артур, Марат и Гарик получали исполнительские по своим постоянным договорам со студией. Сведения о предполагаемых авторах внесли со слов исполнителя (то есть с моих) без гарантии правообладания. Авторское вознаграждение предполагаемым авторам оригиналов по всем трем песням перечислялось на отдельный депозитный счет до подтверждения прав, а по истечении установленного срока должно было перейти в областной фонд поддержки детских музыкальных школ.
Подписали все три экземпляра: Тарас, Толик и я. Свой я прочитал целиком и только потом расписался.
— Ну все, Ромка, — выдохнул Толик, пряча свой договор в папку. — Поехали! Первые триста уйдут, я даже не сомневаюсь. А потом, на волне, тыщи три сразу и напечатаем, по всему побережью, и это какие деньжищ-щи… — Он осекся, вытащил договор обратно, открыл на второй странице и постучал пальцем по строке «без права допечатки». — По новому договору, разумеется, — засмеялся он, но как-то неуверенно.
— Вот сначала эти триста и продай, дядь Толь.
Ребята укладывали инструменты, Тарас перематывал что-то на своем аппарате, а я вышел в коридор, потому что окно уже висело перед глазами и мешало смотреть.
Обязательное задание № 14 выполнено. Осталось: 0.
Расчетный период 06.08.2003–19.08.2003 завершен.
Выполнено: 14 из 14.
Просрочено: 0.
Задолженность: отсутствует.
Оплата предложения «Полное владение предметом (химия). Уровень: профессор» произведена полностью.
Единовременный итоговый бонус за завершение первого расчетного периода без задолженности:
— последствия обязательных физических нагрузок компенсированы;
— физическая сила: постоянное улучшение на 50 % от уровня на начало периода;
— общая и силовая выносливость: постоянное улучшение на 50 %;
— восстановление после нагрузок и координация движений: улучшение на 25 %;
— дикция и наблюдательность: улучшение на 25 %;
— практическое планирование и бытовая самостоятельность: улучшение на 25 %;
— наставничество, переговоры, анализ обратной связи и координация малой группы: улучшение на 25 %.
Я прочитал это стоя, потому что сесть в коридоре было некуда, но лучше бы сидел.
Правда, первым, что почувствовал, была вовсе не радость, а удивление. Награда отсутствует, награда отсутствует, четырнадцать раз подряд награда отсутствует, а потом вот это. Само слово «бонус» я от нее уже слышал после выступления на крыльце, но тогда его начислили за превышение показателя по одному заданию — у того была и своя награда. Сейчас счет шел за другое: каждое задание само по себе не стоило ничего, а вся пройденная без единого долга серия давала… много. Сколько именно, я понять пока не мог. Пятьдесят процентов от чего? От того полудохлого тела — я в нем приседал в поезде и висел на дворовом турнике? И сколько бы времени обычному человеку понадобилось, чтобы настолько все это улучшить? Месяц занятий по каждому направлению? Три?
А еще я обратил внимание на то, чего в окне не было. Ни слова про каталог. Ни блокировок, ни разблокировок, потому что я ничего и не просрочил. Все две недели она держала надо мной эту угрозу, и ни разу мне не пришлось узнать, что за ней стоит. Ну и слава богу.
Только радоваться до конца я себе не разрешил, ведь оставалось еще одно внеочередное задание за отказ Трубецким. Система его пока не выдала и срока не назвала, но, судя по ее привычкам, ошарашит в самый неподходящий момент. Забывать о нем не стоило.
Окно свернулось, и в ту же секунду из студии выглянул Тарас.
— Маэстро, помоги кофр в кладовку затащить, там микрофоны. Артур один не унесет, а Толик твой уже убежал куда-то с бумагами.
У пульта стоял здоровенный, обитый железом по углам кофр с двумя ручками по бокам. Я взялся за свою сторону, Артур за свою, и мы его подняли. То есть Артур, кряхтя, потянул свой край наверх, а я вскинул свой без привычного рывка, и кофр показался мне вдвое легче. На моей стороне он пошел вверх так легко, что Артур не удержал свой и едва не уронил.
— Ты чего? — не понял он. — Он же тяжелый, зараза.
— Да, — подтвердил я, потому что прекрасно помнил, каким неподъемным он был: перед записью сам помогал тащить. — Тяжелый. Держи ровнее.
Донесли мы его вдвоем, и по дороге я старался не показывать, что мог бы справиться и один. Тело не изменилось ни на йоту: те же худые Ромкины руки с гитарными мозолями, тощими бицепсами и трицепсами. Но что-то в них теперь было такое, чего вчера не наблюдалось. Награда оказалась не декоративная.