Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 22

Уже на улице, когда ребята разошлись, а солнце ушло за Дом культуры, я поймал себя на том, что проверяю: сжимаю и разжимаю кулак. Ну и что ты хочешь увидеть, Гончаров? Мускулы? Ничего такого не будет. Из нетренированного выпускника, еле пережившего пятьсот приседаний, система сделала обыкновенного крепкого семнадцатилетнего парня.

Я сунул руки в карманы и пошел домой. В Москве пригодится.

Глава 8

Лебяжий лиман

В среду, двадцатого августа, срок предложений истек.

В тот же день почтальон принес заказное письмо в плотном конверте с университетским гербом и заставил меня расписаться в получении. Мать была на смене, отец на работе, а Таська, увидев герб, села рядом со мной на диван и не ушла, пока я не дочитал письмо. Декламировать пришлось вслух, потому что иначе она бы отобрала.

Ничего особенного там не было, просто констатировалось, что заявление принято и зачисление состоялось. Прибыть требовалось не позднее двадцать восьмого августа, при себе иметь паспорт, аттестат с приложением, медицинскую справку по форме и шесть фотографий три на четыре. Место в общежитии мне гарантировалось, а направление обещали выдать при оформлении. Ни этажа, ни комнаты не уточнялось, зато внизу отдельной строкой стоял адрес: Москва, Ленинские горы, дом один.

— Ленинские горы, — повторила Таська, дослушав. — Это та самая высотка, со шпилем? Которую по телевизору показывают? — И, не дожидаясь ответа, выпалила: — Жалко, что ты пока своего соседа по общежитию не знаешь. Я бы про него все заранее разнюхала, а то придется тебе жить неизвестно с кем. А вдруг он подлец? Или космический пират? Или еще чего похуже. Храпит, например, или по ночам конфеты ест. Будет тебе шуршать обертками над ухом.

С этим глубокомысленным замечанием сестра удалилась к себе в комнату — наверняка дочитывать очередную книжку, а я убрал письмо в папку с документами.

Вечером мать прочитала письмо, стоя в прихожей, даже не сняв туфель, потом сложила по сгибу и долго смотрела на меня, ничего не говоря.

— Двадцать восьмого, значит… — сказала она наконец таким тоном, будто провожала меня прямиком в преисподнюю и размышляла, нужно собрать пирожков в дорогу или там кормят. А потом спохватилась: — Господи, Ромка, это же через неделю с небольшим. А справка какая им нужна, по форме? Я завтра в нашей больнице сделаю, чего по поликлиникам бегать. Ты только не переживай!

И даже не став слушать заверение, что я вообще-то и не думал переживать, сбросила туфли и понесла письмо отцу, который пришел с работы раньше нее и как раз только переоделся.

Тот прочитал его за столом, отложил и помолчал.

— Через неделю, значит, — наконец сказал он. — Тогда сделаем так. Пока все дома, надо съездить куда-нибудь вместе. Например, в это воскресенье на лиман. Заодно машину на трассе погоняю, а то она у меня, кроме двора и гаража, ничего не видела. Путевку в порту возьму, база наша.

— На Лебяжий? — спросила мать. — Куда детей маленьких возили? Петь, там же, наверное, все развалилось, сколько лет прошло.

— Ничего не развалилось, наоборот, лучше стало. Стоит база. Наши ездят, говорят, нормально. Сама же все уши прожужжала, все поехать хотела.

— Ну, хотела… — нехотя согласилась мать и посмотрела на письмо у себя в руке. — Ладно. На смену не выйду, договорюсь. И не смотри на меня так, Петь, договорюсь.

— Там пеликаны, — сказала Таська из своей комнаты, не показываясь. — Если еще не улетели. В учебнике написано, что к сентябрю улетают.

Пеликаны решили вопрос, и стало окончательно ясно, что лиману быть.

Весь четверг я закрывал бумажные хвосты. Справку для общежития мать провела через свою больницу за одно утро: сама водила меня по кабинетам и разговаривала с врачами, не давая мне рта раскрыть, так что я только садился, где скажут, и дышал, исключительно когда попросят. В фотоателье на углу сделали снимки три на четыре, и там же, пока они сохли, я купил недорогую мыльницу и две пленки по тридцать шесть кадров. Направив ее на витрину, я по привычке поискал пальцем экранчик на задней крышке, конечно, не нашел и усмехнулся. Тут снимали вслепую, а что получилось, узнавали после проявки. Впрочем, как и у нас четверть века назад. Ничего. Так даже интереснее.

А вот с билетом вышло не так просто. В железнодорожной кассе на вокзале женщина в окошке выслушала меня, не поднимая глаз от бумаг, и сказала, что на Москву на нужные мне числа мест нет.

— Совсем нет? — не поверил я.

— Совсем, молодой человек. Конец августа, вся страна в Москву детей учиться везет. Есть на тридцатое, плацкарт, только верхние места.

С плацкартом и верхним местом проблем у меня не имелось, но тридцатое августа было слишком поздно. Оставалась авиакасса через площадь. К счастью, там на утренний рейс из Приазовска в Москву места еще оставались.

— Вылет двадцать восьмого, в четверг утром, в Москве будете к десяти, — сказала кассирша, заполняя бланк. — Тридцать шесть рублей. Багаж двадцать килограммов, ручная кладь отдельно.

Через десять минут я уже держал в руках плотный голубой бланк с моей фамилией и словом «Внуково».

Дома билет лег на кухонный стол.

— Тридцать шесть рублей, — прочитала мать, взяв его, и посмотрела на отца. — Петь. Тридцать шесть рублей. Я за такие деньги две недели в процедурной стою, а он их за одно утро… — Она не договорила и перечитала еще раз, будто сумма могла поменяться.

— Поезда на нужные числа нет, мам, — чуть пристыженно сказал я, стало неловко от того, что родителям деньги доставались таким трудом, а я, считай, получил свою премию на шару. — Ближайший тридцатого, а мне двадцать восьмого оформляться. Купе стоило бы двадцать пять, то есть переплачиваю я одиннадцать рублей. К тому же проведу дома лишний день и к полудню буду в Москве.

Мать помолчала.

— Ничего, деньги ведь твои, — сказала она и положила билет на стол. — Заработанные. Только чтобы я про эту сумму больше не слышала, у меня от нее в глазах темнеет.

— Правильно все сделал, — внезапно буркнул отец, не отрываясь от газеты. — Поезд только тридцатого, а ему двадцать восьмого надо быть в Москве, чего тут считать. Я бы тоже полетел.

— На самолете, — благоговейно проговорила Таська из-за его плеча. — Ты там хоть в окно посмотри за такие деньги, Ром. И расскажи потом, что увидишь.

Я клятвенно пообещал, что взгляда от облаков не отведу, хотя совершенно не был уверен, что мне достанется место у иллюминатора. Или что в аэропорту, как в моем мире, за выбор места не потребуют дополнительную плату.

Кире Ясеневой я позвонил в субботу вечером.

— Привет, Ром, — сказала она, и где-то на заднем фоне у нее зазвенела посуда. — Ты чего так поздно?

— Узнать вот хотел. Ты когда уезжаешь?

— Во вторник, в два часа дня. А ты когда?

— В четверг утром. Самолетом лечу, из Приазовска.

— Самолетом… — повторила она, и мне опять сделалось неловко. — Ну да. Тебе теперь можно… Придешь проводить?

Развивать тему перелета я не стал, вместо этого торжественно пообещав:

— Приду. Куда я денусь.

— Приходи… Я буду рада, — сказала Кира, и я отчетливо услышал в ее голосе улыбку.

Она отключилась первой, а я еще подержал трубку в руке, глядя на экранчик, где светился ее номер. Разговор о том, от кого на самом деле эта трубка, откладывался до вторника, и я не горел желанием его начинать. А потому, вздохнув с облегчением, положил трубку на подоконник экраном вниз и пошел ужинать.

В воскресенье мы собрались с утра, все четверо. Мать вышла к машине первой, с одной небольшой сумкой, в которую влезли термос, полотенца и книжка, и отец, увидев, что особого багажа нет, одобрительно хмыкнул. Сам он с чашкой чая ходил вокруг «Волги» во дворе и протирал левое крыло тряпкой, хотя ехать предстояло по степной пыли. Таська вышла последней, с книжкой под мышкой, и с порога объявила, что сидит у окна справа, потому что там будет море.