Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 12

Интересно, что школе от меня нужно? С Семеном Аркадьевичем мы только недавно виделись на перроне. Неделю назад я бы решил, что нашлась несданная книжка из библиотеки. Вот только после разговора с Трубецким я был готов к чему угодно.

— Чего им надо? — спросила мать, забирая у меня трубку.

— Не сказали. Велели прийти к одиннадцати.

— Может, аттестат назад заберут, — предположила Таська, не отрываясь от книжки. — Скажут, ошибочка вышла, верните документ, Гончаров.

— Да сколько можно! — всплеснула руками мать. — Вечно ты каркаешь, Тася! Вот доиграешься, чирей на языке выскочит.

Таська ничтоже сумняшеся показала ей язык — совершенно розовый и даже блестящий.

Мать только рукой махнула и переключилась на меня:

— Ром, а если это эти… Трубецкие?

Несмотря на собственные подозрения, в ответ на слова матери я сделал морду кирпичом и беспечно отмахнулся:

— Мам, ну какие «эти» в школе? Семен Аркадьевич мне пока ничего плохого не сделал. Схожу и узнаю.

Легко сказать.

До школы я шел знакомой тропой — двором, мимо гаражей, потом вдоль сквера — и всю дорогу перебирал варианты. Допустим, есть какой-то резон в словах Таськи. Но нет, вряд ли, результат отозвать нельзя, он подтвержден и пропечатан. Аттестат дома на полке, и наша с директором расписка лежит там же, вложенная в его корочку. Но что тогда? Повестка? Так не сезон и не возраст. Что там еще может быть, я даже вообразить не мог, зато к школьному крыльцу подходил с готовым списком неприятностей на любой вкус и потому не сразу поверил своим глазам.

У крыльца стоял весь наш одиннадцатый «Б» в почти полном составе: Пашка с Витьком на перилах, Гурьева с Черненко в обнимку, Кравец, Григорян, Савченко с какой-то тетрадкой, Лера у самой двери. Даже Черкасов топтался поодаль, сунув руки в карманы. Ирка Мавриди со списком командовала на ступеньках.

— О, рекордсмен пешком ходит! — заорал Пашка, спрыгивая с перил. — А мы думали, тебя теперь на «Волге» возят!

— Ага, с шофером! — заржал Витек.

— «Волга» отцу нужнее, рыжий. — Я пожал протянутые руки, получил от Витька по плечу и от Кравца по второму. — Вы-то чего здесь? Вам тоже сказали, что «придете и узнаете»?

— Нас Ирка обзвонила, — объяснил Витек. — Сказала всем быть, а то пожалеем. Вот, пришли, стоим, пока не жалеем.

— Гончаров пришел — значит, все, — объявила Мавриди, поставив в списке последнюю галочку. — Заходим!

В вестибюле у стены, где раньше висели пыльные стенды про пожарную безопасность, теперь стояла новая Доска почета: под стеклом и с золотыми буквами поверху. С крайней фотографии на меня смотрела собственная физиономия. Это был снимок с площади, запечатлевший меня в тот момент, когда я стоял со сберкнижкой и не знал, куда девать руки.

А у доски нас уже ждали Семен Аркадьевич в костюме и при галстуке, завуч с синим футляром в руках и незнакомый мужичок с фотоаппаратом на шее. Наши притихли безо всякой команды.

— Ну что, голуби мои, — сказал директор, оглядев толпу бывших уже учеников. — Не ждали, что я вас еще раз соберу? Я, признаться, тоже. Ирина, спасибо, что народ обзвонила: дело у нас короткое, торжественное и требующее свидетелей. А вручение будет проходить прямо здесь, у доски, чтобы «Вестник» снял все как положено. Гончаров, выходи.

Я послушно сделал пару шагов вперед, дисциплинированно замерев под собственным портретом, как секретарь обкома на партсобрании. Ну, или как-то так, потому что в своем мире я секретарей обкома успел увидеть только в кино.

Семен Аркадьевич раскрыл папку, вынул лист с гербом и стал торжественно, будто с трибуны, читать голосом Левитана:

— «За высшее достижение на Едином испытании! Подтвержденное проверкой в установленном порядке! Наградить выпускника школы номер три! Города Светлогорска-на-Азове! Гончарова Романа Петровича! Золотой медалью! — дальше он читал уже менее торжественно: — Награждение произвести в особом порядке, по совместному представлению педагогического совета школы и попечителя учебного округа».

Опустив лист, он добавил уже своим голосом:

— Вот так, Роман. Оба наших ходатайства сработали: премию тебе город на площади вручил, а медаль, как видишь, дошла своим ходом. Родителей твоих, уж прости, не звали: приказ пришел только вчера, а тянуть с вручением медали не положено. Семейное торжество сам организуешь, ни одного пацана не знаю, который бы с этим не справился.

Про второе ходатайство — насчет медали — я, конечно, помнил, сам же, набравшись наглости, в июне тот пункт в нашу бумагу вписывал. Но ответа не было уже второй месяц, и я решил, что для него где-то наверху нашли шкаф поглубже. Виданое ли дело, троечнику медаль выдавать. Но поди ж ты, расщедрились-таки.

Тем временем завуч открыла футляр, а там на синем бархате лежала медаль с золотым гербом. Даже на вид она была тяжелой. Семен Аркадьевич взял ее двумя пальцами, подержал на ладони и вручил мне вместе с футляром и приказом, а фотограф защелкал, приседая и заходя то слева, то справа. Захлопали ребята от души, на весь вестибюль.

— Ромыч, дай поближе глянуть! — крикнул из строя Пашка.

— Отсюда гляди, — фыркнул Витек. — Это тебе не компас, государственная вещь!

— Только уговор, Гончаров, — сказал Семен Аркадьевич, не отпуская мою руку. — Аттестат твой с тройками никто не переписывал и переписывать не станет. Медаль тебе выдали отдельным приказом. Чуешь момент?

— Чую, Семен Аркадьевич. Тройки мои, заработанные, так что пусть живут.

Потом завуч отперла ключиком стеклянную створку, и меня попросили расписаться на паспарту под снимком для истории. Я расписался, стараясь не думать о том, сколько первоклашек будут срисовывать эту закорючку, а приказ сложил и убрал во внутренний карман.

— В понедельник выйдет номер, — пообещал фотограф, зачехляя аппарат. — Первая полоса, если голова не отберет.

Семен Аркадьевич проводил его до дверей, вернулся и тихо сказал, усмехнувшись в усы:

— Наша с тобой бумага, выходит, отработала до последней строчки. Приказ храни там же, где расписку: в аттестате им обоим самое место. Все, Гончаров, не задерживаю.

Наши тем временем толпились у доски и расходиться не спешили. Я посмотрел на ребят: на Пашку, который уже показывал Лере что-то руками, Ирку, которая сосредоточенно подсчитывала нас по головам, удостоверяясь, что никто не сбежал раньше времени, Витька, с обалделым и немного загадочным видом любующегося новым стендом, — и понял, что не хочу, чтобы это кончалось прямо сейчас. Когда мы еще вот так соберемся? Скоро разъедемся кто куда, и хорошо, если на будущее лето досчитаемся половины.

А заодно — таймер в углу глаза напомнил о себе — можно и с системой рассчитаться.

— Народ! — криком перекрыл я гвалт. — Слушайте сюда. Сегодня в семь вечера — Коса, у спасательной будки. Рядом уютный летник есть, вот там и посидим.

Про то, что я угощаю, говорить не стал, иначе система не засчитает.

— Да к черту этот летник, — скривился Пашка. — На фиг деньги тратить? Давайте, как всегда, на пляже.

— Точно! — загомонили остальные.

— Ну ладно, тогда на Косе, — кивнул я. — В общем, посидим напоследок, пока все в городе. Кто как?

— Я за! — первым, как всегда, отозвался Пашка.

— И я! — воскликнула Лера и тут же спросила: — А гитару возьмешь, Ром?

— Возьму. Ирка, а ты тетрадку свою бери, будешь адреса переписывать. Игорь, Тимур — вы тоже приходите.

Черкасов, скромный до полной замкнутости, дернул плечом и ничего не ответил, и его единственный друг Тимур коротко кивнул за двоих…

До дома я добрался с чувством, что день, начавшийся с загадочного звонка завуча, пока складывается подозрительно хорошо. Настроение поднялось еще выше, когда я уже на лестнице ощутил запах маминых пирожков… «Маминых»… Сложно объяснить, но я уже начал думать о женщине, которая младше меня в той жизни лет на восемь, как о матери. Видимо, такое прошито на уровне подкорки и телесной памяти, и никакому вселенному разуму это не изменить.