Пламенев. Книга 13 (СИ), стр. 8

— Что-то серьезное творится, да?

— Да, — сказал я. — Но тебе правда лучше не знать. Целее будешь, серьезно.

— Ладно, — согласился он. — Не буду лезть туда, куда мне не по чину. Сообщения отправлю сейчас же. Еще что-то?

— И еще одно. Мне нужен металл. Лучший, какой найдешь, в слитках или прутом — килограммов сто, чтобы с запасом. Заплачу, когда вернусь.

— Заплатит он. — Игорь усмехнулся. — Будет тебе металл к утру, у меня как раз лежит партия для Нижней Слободы. Все?

— Все. Спасибо, Игорь.

— «Спасибо» будешь говорить, когда вернешься. — Он посмотрел на меня в упор. — Ты ведь вернешься? Нет, не отвечай, иди. И, Саша… — Я уже был у двери. — Я рад, что свечки были зря.

Я кивнул и вышел — снова через окно.

Глава 4

В мир Истока я вернулся тем же порядком и с того дня перестал быть кем-либо, кроме мальчика, кричащего «Волки!»

Открытия я делал хаотично, чтобы у смотрителей не появилось подозрение, что это делает человек намеренно. Бросал кости из камешков, которые сам себе вырезал, и камешки решали за меня. То час между открытиями. То двое суток. То два подряд, как подмигивание.

В паузах я подготавливал низину со столбами Духа, чтобы, когда прибудут остальные, можно было быстро все сделать, ни на что не отвлекаясь, а также тренировался и напитывал Столп, раз уж выдалась такая возможность. Еще я углублял наблюдательные норы, и теперь их было три, разнесенных вокруг пустоши, но это скорее было дополнение.

На четырнадцатое, кажется, по счету открытие смотрители начали действовать иначе.

Они пришли, но не ушли сразу. Звук не собрался и не утек, а рассыпался по лесу и стал ходить кругами: ниже крон, медленно, неторопливо. Я лежал и слушал, как он проходит слева, потом справа, потом дальше и снова ближе. Они прочесывали местность.

Второе прочесывание случилось на семнадцатом открытии, но было короче первого. Они все еще ходили кругами, но круги стали шире, а их скорость — выше. Им начинало надоедать.

С того дня мы стали именно зарываться с головой от греха подальше. Глазами нас в такой норе не нашел бы никто, хоть иди по нам — я утрамбовывал землю телекинезом. Оставался Дух.

Тонкие нити чужой энергии шли по лесу пальцами слепо, оглаживали кроны, стекали по стволам, шли по земле. Одна такая прошла по корням рядом с нами, помедлила, и я почувствовал ее всей поверхностью Единого, невесомую, внимательную. Но она соскользнула. Единый держал маскировку.

В тот раз они прочесывали долго, с полтысячи моих вдохов, и ушли. Я выждал еще столько же и только потом позволил себе шевельнуться. А еще через где-то шесть открытий случилось то, к чему я готовился и к чему готовым не оказался.

Агата дала знать, как всегда, задолго. Мы лежали в дальней норе, лучшей из трех. Звук пришел, привычно пошел кругами, а я считал вдохи и ждал, когда утечет.

Шаги услышал раньше, чем поверил в них. По здешней подстилке нельзя было ходить тихо — она хрустела под любым весом. Вот и сейчас захрустела: мерно, тяжело, шагах в тридцати, ближе, в двадцати, еще ближе. Потом хруст смолк, и наступила тишина такой плотности, что я слышал, как в земле над моим лицом что-то сыплется между корнями, песчинка за песчинкой.

До него оставалось шагов десять, вряд ли больше. Я лежал с закрытыми глазами, считая удары сердца, и приказывал сердцу не спешить. Агата тоже замерла, окруженная моим Единым.

Чужая энергия скользнула по земле. Нить — тоньше прежних, терпеливее прежних, — легла на корни над нами и пошла вдоль, ощупывая каждую дугу, каждую щель. Она прошла над моим лицом — я ощутил ее сквозь земляную толщу, как ощущают тень на закрытых веках. Помедлила. Двинулась дальше. Вернулась.

Растения Мага выдавали. Я слышал, как справа у его ног сухо щелкнула створка и как заскрипела, натягиваясь, плеть, потянувшаяся на его тепло. Я досчитал до трехсот. Потом до пятисот.

На шестой без малого сотне хруст возобновился. Три шага, четыре — в сторону. Потом воздух коротко, уже знакомо рванулся, и вес ушел вверх. Подстилка перестала хрустеть, и через десяток вдохов звук его хода растворился в общем звуке уходящей группы.

Мы пролежали после этого до конца моего счета — самого длинного из всех. Потом я разрешил себе выдохнуть по-настоящему.

— Двое суток тишины, — сказал я Агате, когда мы выбрались, севшим голосом. — На этот раз, кажется, мы их разозлили.

Но дальше, наоборот, пошло легче.

Прочесывания стали короче. Потом прекратились. На очередное открытие они пришли, просто покружили над пустошью, к лесу не пошли вовсе и улетели прочь всего через пару минут. На следующее пришли еще позже, и по звуку их было меньше — не пятеро, а трое, может, и двое.

И реагировать они стали заметно медленнее: среднее время выросло с трех часов до почти шести. Они не перестали летать — это им, видимо, не позволялось, — но перестали спешить. Деревенские мужики еще выходили с вилами за частокол, но уже не бегом.

Переход сотни через дверь, пока я держу ее собой. Марш через пустошь до низины. Посадка по столбам, по одному, а потом еще надо будет более-менее замаскировать их зеленью. Шесть часов на все?

Впритык, без права на заминку, но сходилось, даже с сотней. С семьюдесятью сходилось свободно. С полусотней вообще без вопросов.

Но я не мог не думать о том, что после всех этих открытий разрыва об этом сообщили начальству. И черт их знает, сколько до этой планеты будут добираться Имперские главные. Тянуть слишком сильно тоже нельзя. Все что можно я уже выжал. Пора было идти за людьми.

— Уходим, — сказал я однажды Агате. — Домой.

По нити пришло согласие и следом неожиданно картинка: овцы, много овец, прыгающих через забор. Она поняла сказку про волков чуть по-своему.

Я тихо, в рукав засмеялся, лежа под корнями чужого мира.

Сиверку я услышал раньше, чем увидел, по шуму воды на перекате. Дорога сюда заняла часа три.

Мост открылся с пригорка. Его отстроили: новый настил, светлее старого, свежие перила.

На мосту стоял человек. Молодой, лет двадцати пяти. Стоял у перил вполоборота к воде и стоял давно — это было видно по его позе. Ждал.

Я легко тронул восприятие, не нажимая. Второй Круг.

Второй Круг в такой глуши был редкостью сам по себе, а Второй Круг в таком возрасте, стоящий на этом самом мосту так спокойно среди ночи, мог означать, скорее всего, только одно. Люди Нины уже пришли.

Он увидел меня, когда я был уже на настиле. Повернул голову, посмотрел, отвернулся к воде, потом посмотрел снова и на этот раз не отвернулся.

Я подходил не спеша, держа руки на виду. Он стоял и не двигался, лишь пальцы на перилах побелели.

— Тебя Нина поставила? — спросил я.

Он не ответил. Смотрел на лицо, на висок, на руки, потом опять на лицо, и я видел, как у него в голове складывается мозаика.

— Пламенев, — сказал он наконец себе под нос. Потом громче, уже мне: — Ты… вы… Александр Пламенев?

— Он самый. А ты кто?

— Ефим. Из последнего набора Растоповой. — Он вдруг вспомнил, что положено, и выпрямился. — Она сказала ждать здесь. Сказала, что узнаю.

— Узнал?

— Не сразу. — Он посмотрел на мой висок еще раз и отвел глаза. — Простите.

— Не за что. Веди.

Он повел меня с моста вниз, по тропе вдоль реки, потом от реки в ельник. Шли без огня. Луна стояла за облаком, и света ее Ефиму, шедшему впереди, хватало. Он оборачивался каждые полсотни шагов, проверял, иду ли я, хотя не слышать меня за спиной не мог.

Озеро открылось внезапно тем же обрывом ельника, что и семь лет назад. Ровная черная вода, с полосой лунного отсвета вдоль дальнего берега.

И здесь стоял лагерь. Полторы сотни человек вокруг воды, между стволами, в низком кустарнике. Не горело ни костра, ни фонаря. Люди сидели и лежали в темноте, и я слышал только, как кто-то переворачивается на лапнике.

— Костров не жжем, — сказал Ефим вполголоса, — Нина запретила. Для конспирации.