Что мы можем знать, стр. 55

Они рассеялись, и он проводил их взглядом.

— Славные ребята. Читают больше, чем я в их годы. — Потом он обернулся ко мне, и когда я пожала ему руку и назвала свое имя, обронил: — А, Джон Клэр.

Ободренная, я сказала:

— Не буду говорить вам, как великолепно все было, потому что вы уже достаточно этого наслушались. Лучше я...

Он оборвал меня, подняв ладони и покачав головой. Я не успела польстить ему техническим вопросом.

— Слушайте, Вивиен. Поужинайте со мной.

Вот оно! Дело сделано. По крайней мере, наполовину.

— А как же ректор? — спросила я.

— Я его еще неделю назад предупредил, что сбегу. И потом, ему все равно в Хитроу надо. Просто скажите «да».

— Да.

— Тогда пойдем сразу, если не возражаете. Мне тут надоело.

— А с Гарри Киченером попрощаться не хотите?

Он кивнул.

— Только не давайте никому себя поймать.

Мы обошли зал вдоль стен по широкой дуге, чтобы не наткнуться на его поклонников. Шагая за ним, я быстро прикидывала в уме. Судя по его первому стихотворению, тому самому сонету, один роман у него закончился, а следующий еще не начинался, — стало быть, он свободен. Улизнуть от долгого подписывания книг и ужина с местными шишками и организаторами — святое дело. В его планах я была таким же орудием, как он в моих. Я опережала график по меньшей мере минут на сорок. Все шло чересчур гладко, и мне стоило опасаться подножки — не от поэта, а от судьбы. Кто-то из толпы попытался взять его за локоть, чтобы задержать, но он не остановился. Несмотря на все мои перемещения, я не была уверена, что Киченер меня видел. Если нет, так даже лучше.

Он отошел от стола с напитками всего на несколько шагов. Разговаривал с какой-то незнакомой пожилой парой. Когда мы подходили, я постаралась держаться поближе к Бланди, чтобы сразу внести ясность. Я получила свою награду. Гарри увидел нас, и его рот невольно приоткрылся — только разомкнулись губы, но он тут же овладел собой и сложил их в любезную улыбку.

— Маэстро. Вы всех покорили.

— При вашей поддержке, Гарри. Вы всегда надежны, как бетон. Мы сейчас сматываемся, так что...

— Позвольте вас представить. Это Чарльз и Эдна Гроувнор, которые подумывают одолжить Эшмолу [47] своего Виллема Кальфа.

— Ах, этот золотой век, — сказал Бланди, обмениваясь с ними рукопожатиями. — Настанет ли еще один, и заметим ли мы его? — И добавил: — А это моя приятельница, Вивиен Грин.

Пожимая руку бывшему любовнику, я услышала свой голос: «Очень приятно». Его рука в моей была вялой, прохладной и немного липкой. Сильная встряска? Хорошо бы. Завершение я предоставила Бланди. Он просто поднял ладонь, кивнул на прощанье и обнял меня за плечи, разворачивая к выходу. Когда мы протискивались по стеночке обратно, за его рукав цеплялось множество просительных рук, но он был неумолим. «Извините, Миша, надо бежать. Дайте знать, как все пройдет». Еще несколько отраженных атак — и мы наконец оказались на Брод-стрит в условном одиночестве.

«Рэндолф» находился совсем недалеко, но по пути туда Бланди успел трижды коротко поговорить по телефону — он звонил или ему звонили. Слегка обиженная, я каждый раз немного отставала. После третьего звонка он остановился и, сгорбившись над своим мобильником, пробормотал: «Отключу эту хреновину». В конце концов я отключила его сама и одновременно попыталась показать как. Бесполезно. «Все эти нынешние штучки-дрючки для меня сущее мучение». Потом он принялся запальчиво распинаться о том, что мероприятия вроде сегодняшнего — это чистая потеря времени. Подстегнутый передовыми технологиями, он загонял себя в дурное настроение.

— Утомительная дорога, тяжелая работа, гонорара нет. Считают, что делают тебе одолжение, оплачивая гостиницу.

— Зачем тогда соглашаться?

— Вот и я думаю. Еще пару раз, и баста.

Тут-то, перед самым входом в отель, он и сказал мне, что нашел покупателя своего лондонского дома и обустраивает себе новое жилье за городом, в пятидесяти милях к западу от Оксфорда. «Новая жизнь!» Пока он говорил, мы направлялись не в ресторан, а по лестнице в его номер на втором этаже. Я ничего не сказала и просто вошла за ним. Организаторы по крайней мере не пожалели денег на его комфорт. Мы очутились в удобной комнате с ковром кричащей расцветки. На круглом полированном столике были цветы, бутылка вина, баночка фаршированных оливок, соленые орешки-ассорти, ваза с фруктами и открытка с изящным каллиграфическим приветствием от администрации отеля. Я устроилась на мягком диване с орешками, пока Бланди открывал оливки, откупоривал вино и описывал свое загородное убежище. Амбар невообразимых размеров. Вокруг сплошная сельская идиллия. Его архитектор — гений. Когда в моей руке оказался пузатый бокал, он поднял трубку гостиничного телефона и попросил еду в номер. Как вам морской язык, осведомился он через плечо. Затем трубка вернулась на место, и мы чокнулись. Перспектива новой жизни и заказ ужина подняли ему настроение, а следом поднялось и мое. Теперь, отомстив Гарри, я размышляла, насколько дальше стоит заходить. Ужин — да, потому что я с утра ничего не ела. Но я уже заметила вычурную кровать со столбиками и драпировкой под средневековье, наслушалась поэтического брюзжания и планов по дорогостоящей перестройке амбара и прикидывала, как бы мне безболезненно смыться после жареной рыбы и тирамису.

Но вечер естественным образом сменил направление. Мой хозяин вежливо уселся на твердый стул напротив и стал расспрашивать меня обо мне. Я объяснила, что взяла долгий отпуск от преподавания ради ухода за мужем. Мать Бланди тоже страдала Альцгеймером, и хотя его сестра Джейн с ее первым мужем взяли на себя основную часть ежедневных хлопот, самую тяжелую нагрузку, эта беда сильно затронула и его. Затяжной кошмар, согласились мы, и еще неизвестно, что хуже — быть пациентом или любящим опекуном. Мы обсудили неожиданные капризы, дезориентацию, трагический распад личности. Я пожаловалась на то, как съежился и продолжает съеживаться мой мир. Мы с Перси томились в одной тюрьме, разве что в разных камерах. Бланди сказал, что его сестра чувствовала себя так же. Дважды к их матери возвращалась ясность сознания — она полностью становилась собой, с искренним интересом расспрашивала о семье, без труда вспоминая имена близких. Потом, через несколько минут, снова отключалась. По словам Бланди, она походила на утопающую, которая всплывает на поверхность за последним глотком воздуха. Я сказала, что если бы с Перси произошло что-то подобное, я испугалась бы. Это как встреча с призраком. Нет, возразил Бланди. Он присутствовал при втором прояснении. Оно случилось за два дня до того, как мать умерла. Она позвала его и Джейн к себе и хорошо понимала, кто они. Поблагодарила их и шепотом попрощалась с ними. Это было чудо, и это было прекрасно. Если бы мне тоже довелось пережить такие минуты, я оценила бы их по достоинству, уверенно заявил он. С точки зрения науки это тайна. Очевидно, воспоминания у больных где-то сохраняются, но им недоступны. Некоторые ученые полагают, что в этом феномене кроется ключ к эффективным методам лечения. Я вспомнила потерянное утро Перси и сказала, что не могу не думать о нем как о первом симптоме, хотя врачи с этим не согласны. По мнению Бланди, нечто, подобное амнезии Перси, — наш общий удел. Из своей жизни мы не помним почти ничего.

Принесли ужин, и мы пересели за стол в другом конце комнаты. Разговор перешел на деменцию и безумие вообще. Лет в двадцать с хвостиком, сказала я, мне верилось, что в безумии есть нечто искупительное и творческое. В ту пору я близко наблюдала в семьях своих знакомых постарше трагедии их детей, одаренных подростков, у которых развивались паранойя, шизофрения, галллюцинаторные расстройства — пугающие и саморазрушительные недуги, горе для них самих и для их близких. Это излечило меня от романтических представлений о связи безумия с созидательным началом, и как раз тогда я увлеклась творчеством Джона Клэра. Самое известное его стихотворение было написано в Нортгемптонском доме для умалишенных. Бланди любил цитировать стихи не меньше, чем его зять и я. Он пробормотал грустные гипнотические строки: «Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово/ Забыто, как я сам для всех забыт;/ Я есмь самоуправец бестолковый/ И самоед — ловец своих обид» [48]. Я сказала, что нет оснований считать Клэра непонятой жертвой депрессии. В последний период жизни он страдал серьезным помешательством. Объявил себя Шекспиром. Но я готова согласиться с тем, что его и несколько других выдающихся личностей, включая Ван Гога, можно считать исключениями из того правила, что психотические состояния — ужасные расстройства, обычно не порождающие ничего мудрого и хорошего.