Что мы можем знать, стр. 53

— Кыш, Фэтс Уоллер.

Внезапная тишина не помогла мне. Я сказала:

— В последнее время я сама не своя.

Признаваясь в этом, я рисковала потерять последнее, что еще скрашивало мою обедневшую жизнь. Но лицом я старалась не выдавать эмоций. Возможно, со стороны оно выглядело каменным.

Он стоял позади открытой дверцы, облокотившись на нее и по-прежнему улыбаясь, будто остановился поболтать о каких-нибудь пустяках с соседкой за забором.

— Согласен. Но давай не забывать: мы провели со взаимным удовольствием весьма продолжительное время.

Моя нижняя губа начинала дрожать. Я втянула ее и сумела выговорить:

— Пожалуй. — Гордость прежде всего.

— И это сошло нам с рук.

— Похоже на то.

Он вышел из-за дверцы и шагнул ко мне.

— Тогда, мое золото... «коль нет надежд, прощальный поцелуй»?

Наша старая игра в цитаты. У меня вырвался жалкий сухой смешок, но каким-то чудом я сумела удержаться от слез.

— «Страсть безмолвно лжет» [45], — мой голос не дрогнул.

— Ни разу тебя не поймал, — пробормотал он, прежде чем слегка коснулся моих губ своими.

— Мне пора к Перси.

Он кивнул и повернулся к машине, а я вошла обратно в калитку с твердым намерением не провожать его взглядом.

Эта лаконичная отставка совпала со сдвигом в состоянии Перси. Он все еще пересекал свое плато, так что речь шла не столько об ухудшении, сколько о едва заметном обострении прежних симптомов. Его повторяющиеся вопросы и реплики становились все чаще и невыразительнее, словно утомляли уже и его самого. Когда он ходил следом за мной по дому, то становился вплотную и нависал громадой — живое напоминание о том, как стиснуты мои дни. Приступы гнева или растерянности случались не чаще, но сопровождались бо́льшим шумом. Он хотел держать меня за руку. Сначала это было трогательно, но он цеплялся за меня в неудобные моменты — например, когда я готовила обед или убирала постель. Стоило мне отнять руку, как он принимался хныкать. Все эти мелочи раздражали меня, но я изо всех сил старалась этого не выдавать. Взамен я принималась есть себя поедом. У меня хватало причин для отвращения к себе, и чтобы пустить их в ход, мне не нужен был сумасшедший муж.

Меня бесило то, как я стояла там такая добренькая и воспитанная, тихая и послушная, угодливо посмеиваясь, пока Киченер рисовался вовсю. Так преисполнилась решимости не изображать из себя жертву, что стала ею. Гарри выбросил меня как тряпку, а я даже не пикнула. Он уже давно переключился на свою молоденькую редактрису, но и со мной не рвал, пока его не прижало. Как бессовестно он обманывал меня весь последний год! То, что я сама обманывала Перси, его не оправдывало. Без этого мы с Гарри в принципе не могли бы обойтись. Тогда, у калитки, я подумала, что плохо его развлекала. Сама виновата! Я дала ему себя поцеловать. Подыграла с этой дурацкой цитатой из Дрейтона. Нельзя было терпеть его безобразную пошлую манеру. Ночью я не спала, оттачивая краткие замечания, которыми следовало его срезать. Когда Гарри заявил, что «это сошло нам с рук», могла я хотя бы сказать: «Я слышала, Джейн тебя выставила»?

Наш разговор на заднем дворе занял от силы пару минут, но я чувствовала себя глубоко униженной. Меня передергивало при одном воспоминании об этой картине: я стою на краю, или на берегу, лужи в домашних тапочках и мешковатой плисовой юбке, а он в глаженом пиджаке и крахмальной белой сорочке вальяжно опирается на свою машину, этакий денди по дороге в «Тернбуллс», и на шее у него галстук, который я же и подарила ему месяц назад. После всего, что между нами было, как он смел вышвырнуть меня за считаные секунды? Мне так надоело злиться на себя саму, что я с облегчением переключилась на Гарри. Я его ненавидела. На следующем этапе мне захотелось как следует ему отплатить. Шло время, но моя решимость не слабела. Наоборот, она крепла с каждой неделей. Я узнала о себе кое-что новое. Оказывается, я способна таить в душе серьезную обиду — это удивляло меня, зато удерживало от жалости к себе и депрессии. Я задумалась над тем, что́ мне сделать в реальном мире, чтобы изгнать из своих мыслей его оскорбительные ухмылки.

Ответ пришел в форме краткого рукописного послания моей подруги Шелли, с которой я когда-то работала. Сейчас она устраивала литературные встречи и приглашала меня на вечер в Шелдонском театре. Поэт Фрэнсис Бланди будет читать свои произведения и обсуждать их со своим зятем и другом — редактором, критиком и поэтом Гарольдом Киченером. Нас с Бланди как-то уже знакомили на одной конференции. Я помнила воинственный пятиминутный диспут о поэтических переводах. У меня было две недели на подготовку — достаточно, чтобы договориться об увольнительной с Рейчел и Питером.

Перси все раньше становился сонливым под конец дня. Наверное, его плато потихоньку шло под уклон. Поздними вечерами я с удовольствием читала стихи Бланди. Мне по-прежнему не составляло труда запоминать рифмованные строчки. Я выяснила что могла о его личной жизни, многочисленных романах, некрасивом разводе и поэтах, которых он ценил и о которых говорил свысока. Радость, бурлившую во мне в эти дни подготовки, трудно объяснить или оправдать. Порой я просто не узнавала себя. Я еще никогда не ждала возможности отомстить с таким нетерпением. Благодаря цели, пусть даже столь низкой, моя жизнь с человеком, в чьем мозгу расплодились какие-то загадочные «амилоидные бляшки» и «тау-агрегаты», стала почти сносной. Расстаться с этими микроскопическими агрессорами хотя бы на несколько часов было счастьем. Ранним вечером знаменательного дня я помахала на прощанье мужу, сестре и племяннику, села в такси и отправилась на Брод-стрит. В моей сумке лежали зубная щетка и смена нижнего белья.

Я приехала вовремя. Во дворе перед театром уже собиралась длинная очередь. Я не стала вставать в нее и сразу вошла внутрь. Помощники Шелли были знакомы мне по публичным лекциям, которые я устраивала в прошлом. Меня проводили в зал и предложили самой выбрать место. Я остановила выбор на стуле у прохода в четвертом ряду, прямо по центру, чтобы оказаться в поле зрения Киченера и Бланди. Через десять минут впустили публику. Предполагалось, что будет аншлаг, и зал заполнялся быстро. В толпе мелькнули несколько моих коллег, но если они тоже меня заметили, то притворились, что не замечают. Я поняла их и не обиделась. Они знали, что состояние Перси могло только ухудшиться. Им пришлось бы портить себе настроение вежливыми вопросами, а такие разговоры трудно закончить. Да и у меня не было никакого желания обсуждать то, о чем мне сегодня вечером больше всего хотелось забыть. Гул голосов вокруг меня нарастал, а я сидела в уютном одиночестве. Разве могла я объяснить кому-нибудь, как радостно очутиться вдали от дома и обязанностей сиделки на культурном событии, где мне предстоит сыграть свою роль! С виду обычная зрительница, я явилась сюда карать и вершить правосудие. Впервые за два с половиной года маленькая чаша моего самоуважения, в котором я когда-то не испытывала недостатка, вновь наполнилась до краев.

Шелли вышла на сцену со стандартным приветствием, включающим инструкции на случай пожара, анонсы будущих встреч и благодарность спонсорам. Она постаралась вымучить из себя несколько жалких шуток, и аудитория великодушно наградила ее смешками. Несмотря на запинки, ее речь была искренней и произвела хорошее впечатление. Мистер Бланди не будет подписывать книги по окончании беседы, однако на столе в вестибюле уже лежат подписанные экземпляры. Тем лучше, подумала я.

По кивку организатора из-за кулис под громкие аплодисменты и выкрики появились двое. Все, что раньше восхищало меня в Гарри, теперь вызывало отвращение. Его высокий рост и сутулость, растрепанные седые волосы, деланная, слегка ироническая полуулыбка, с которой он ждал, пока сядет гость, прежде чем самому опуститься в кресло, шутливо поморщась. Оттуда он завел свой помпезный и слащавый панегирик. Я одна знала, как завидует он своему порфироносному шурину. Как-то в постели Гарри прочел мне свою пародию на стиль Бланди, которую не осмелился опубликовать. В ней имитировался типичный для его прославленного родственника анализ мимолетной житейской ситуации. Я сказала, что вышло забавно, не в бровь, а в глаз, и так далее. С учетом того, чем мы собирались заняться, мне больше ничего не оставалось. Но для приличной пародии в стихах Гарри было слишком много горечи, слишком много страсти. Мне вспомнились слова Дуайта Макдональда — что-то насчет того, что хороший пародист не выходит на охоту с автоматом. Не презрение, а невысказанное восхищение — вот его самый эффективный мотив. А строфы Гарри очернила зависть.