Умственный и физический труд. К теории социального синтеза, стр. 4

Деньги представляют собой ответвление, точнее, вещественное обособление товарной формы, которая сущностным образом принадлежит отношению взаимного присвоения, имеющему место при обмене. Поэтому задача доказательства состоит в развитии или дальнейшем расширении анализа товара, к которому Маркс впервые подступился в своем сочинении «К критике политической экономии» (1859), а затем в начале «Капитала». Мы говорим «подступился», поскольку, вопреки сложившемуся консенсусу о неприкосновенности анализа товара в его Марксовой разработке, не считаем его ни полным, ни безукоризненным во всех компонентах. Маркс первым открыл феномен товарной абстракции, распознав и описав его во всем фундаментальном значении, но он не исследовал детально содержащиеся в ней характерные формы. Он, в соответствии со своей целью критики политической экономии, рассматривал свое открытие со стороны его экономических импликаций, но преимущественно только с этой стороны. Его теоретико-познавательными импликациями он не занимался, и я согласен с Юргеном Хабермасом в том, что игнорирование теории познания, унаследованное Марксом от Гегеля, составляет недостаток, а не преимущество марксистской теории [11].

Разумеется, наш взгляд на релевантные теоретические позиции внутри немецкой классической философии существенно отличается как от традиционного способа рассмотрения, так и от концепции Хабермаса. Для оценки этих позиций мы используем в качестве критерия разделение умственного и физического труда. В соответствии с этим критерием теория познания представляет существенный материалистический интерес, поскольку она помогает объяснить это разделение. Но в материалистической теории познания речь никогда не должна идти о «познании» без учета присущего ему отношения физическому труду. Человеческое мышление вообще вызывало философский интерес лишь в качестве отделенной от физического труда деятельности. Теоретическая философия стала первенцем этого разделения. Кантовская постановка вопроса об «априорных синтетических суждениях» вне всякого буржуазно-философского контекста все еще сохраняет легитимный смысл в следующем виде: как возможно достаточное для производственных процессов и в то же время независимое от физического труда естествознание? Разделение головы и рук теснейшим образом связано с классовым разделением общества. Капиталистический способ производства был бы невозможен, если бы источник производственной техники находился бы в руках рабочих. Он предполагает познание природы из иных источников, нежели физический труд. Так понятый, кантовский вопрос находится в одном ряду с исследованием Маркса о том, как возможно производство как процесс увеличения стоимости капитала, то есть производство не по законам производства, а по законам обмена, и как возможен обмен, содержанием которого является не обмен, а присвоение прибавочного продукта.

Упрек в дуализме может быть адресован кантовскому образу мыслей лишь как буржуазной философии. И здесь он оказывает ей честь. Как может истина буржуазного мира быть выражена иначе, нежели дуалистически? Гегель распознает здесь и не-истину и выходит за буржуазные границы. В этом состоит его величие. Но он приходит к единству, превосходящему буржуазный мир, только через исключение теории познания, то есть через гипостазирование. Процессуальным путем он приводит антитезы, в которых погрязает критическая философия, к разрешению в диалектике. Диалектика свершается. Как вопрос о возможности она была бы невозможна. Но свершение гегелевской диалектики – это лишь философия, и овладение миром осуществляется исключительно работой духа, в строгой «имманентности». Поэтому оно происходит только в воображении духа, и даже в этом воображении гипостазирование в конечном счете претендует на значимость лишь для неизменного буржуазного мира и его государства. По словам Адорно: «Если бы гегелевский синтез был верным, то он был бы ложным». В том, что касается исключения теории познания, марксизм действительно не разделяет гегелевский интерес. Его интерес противоположный.

К критике политической экономии должна быть добавлена критика теории познания. Они идут рука об руку, не подчиняясь друг другу и не главенствуя. Формально-историческое объяснение политической экономии, то есть ее «критика», и историческое объяснение формы познания, то есть критика имманентного псевдообъяснения, являются самостоятельными по отношению друг к другу систематическими задачами, ни одна из которых не может быть примешана или присоединена к другой. Хотя они произрастают из одной и той же исторической почвы, экономика и естествознание полностью слепы в отношении друг друга и независимо друг от друга обладают своей специфической логикой и собственной строгой необходимостью.

С самого начала развитие капиталистического способа производства представляло собой с одной стороны экономический, а с другой – интеллектуальный процесс, и оба эти процесса разворачивались в, казалось бы, случайной, но на самом деле в обусловленной строгой необходимостью исторической синхронности. В результате «коммерческой революции», положившей конец феодализму и давшей старт капитализму, перед производством встали задачи, с которыми можно было справиться только решениями общественного масштаба. Они не только превосходили экономические ресурсы средневекового ремесленника как индивидуального штучного производителя, они в буквальном смысле на голову были выше его понимания. Техника огнестрельного оружия, расширенных горнорудных разработок, металлургии, городского строительства, возведения портовых сооружений, океанского судоходства и т. д. требует чего-то большего, чем вспомогательные средства персонального единства рук и головы, глазомера или физических сил индивидуального труда. Персональное единство рук и головы разрушилось, уступив место их социальному расщеплению. Ручной труд стал кооперативным, во все большей мере обобществленным, но односторонне физическим трудом, требовавшим «подчинения капиталу». Умственный труд развился в количественный метод точных наук, то есть в способ познания, осуществляемого обобществленным умом. Капиталистический производственный процесс, использующий обобществленный труд, и наука, основывающаяся на обобществленном, но односторонне интеллектуальном мышлении, развивались pari passu в силу своей сущностной взаимосвязи, тайна которой кроется в формах и функциях основополагающего социального синтеза.

В «Капитале» анализируется и описывается экономическая сторона этого общеевропейского процесса, чего, в сущности, достаточно для понимания эпохи, в которую еще всецело господствовала диалектика сугубо стихийной причинности и в которую отсутствовал общий понятийный знаменатель для ее экономики и ее наук. Но с конца эпохи Маркса, приблизительно с 1880 года, вся констелляция социального синтеза начала коренным образом меняться. Социальный синтез сдвигается от процесса обмена к трудовому процессу, запутываясь в противоречиях их сосуществования, когда один уже потерял контроль над ходом общественного развития, а другой еще его не получил. Базисы синтеза различны – в этом кроется противоположность между классовым обществом и бесклассовой социальностью. С проблемами, вызывающими столь глубокие изменения, можно справиться, лишь обладая ключом, открывающим доступ к пониманию всего процесса развития в целом. Из сказанного явствует, что настоящее исследование отнюдь не является идеолого-теоретическим трактатом, за который его приняли некоторые мои критики [12]. Цель моих исследований состоит не столько в проведении анализа общественного бытия ради объяснения сознания, сколько, наоборот, в преобразовании вопросов о формировании сознания в вопрос об углубленном понимании бытия. Определенные фундаментальные формальные проблемы сознания должны быть преобразованы в рычажные точки для изменения общественного бытия. Это относится в первую очередь к феноменам сознания, которые по традиционным меркам составляют главный интерес теории познания, то есть к общественно необходимым формам мышления, от которых зависит возможность математического познания объектов. Логически последовательная дедукция этих форм мышления рассматривается как методологически релевантная для нашего понимания общественного бытия в соответствии с историко-материалистическим принципом, согласно которому, если нам не удается дедукция таких необходимых форм мышления из общественного бытия, то наше понимание этого бытия неизбежно остается противоречивым или неполным. «Если экономический анализ капитализма не отвечает этому критерию, то в каком-то месте он не будет соответствовать и изменению общественного бытия. В его историческом понимании общественного бытия будут оседать непрозрачные остатки. Они обусловливают друг друга» [13]. Именно поэтому я настаиваю, что предпринимаемые здесь анализы следует понимать как дополнение и продолжение Марксова анализа товара.