Умственный и физический труд. К теории социального синтеза, стр. 1
Альфред Зон-Ретель
Умственный и физический труд
К теории социального синтеза
Предварительные замечания ко второму изданию
Поводом для значительных расширений и дополнений в этом новом издании моей книги по сравнению с первоначальным вариантом послужила не столько публичная критика, вызванная моей книгой, сколько интенсивные дискуссии, которые я мог проводить как в Германии, так и в рамках «марксистской группы» в Бирмингеме [1]. Стало быть, их цель не состоит в возражении на ту критику, ответ на которую, скорее, должен оставаться прерогативой некоей сводной антикритики, каковая последует, как только я смогу найти для этого время. В своей первоначальной редакции книга была настолько сжатой, что в ней даже теоретически необходимые моменты были изложены чересчур коротко. Этот недостаток будет здесь устранен [2]. Я особенно благодарен Гизеле Дишнер и Крису Беззелу за их продуктивную критику и полезные указания.
Третья часть книги в полностью неизменном виде включена в нынешнее издание. Причина не в том, что она не требует расширения и более конкретной разработки, а, наоборот, в том, что настолько она их требует, что если бы я захотел здесь удовлетворить эту потребность, то появилась бы какая-то новая книга. Сколь кратким и абстрактным ни было бы изложение, я не отступаю от универсальных теорем, которые в нем выдвигаются. То обстоятельство, что в этой форме они уже не могут считаться просто абстрактными теоремами, мне представляется достаточно очевидным. Однако я надеюсь, что пройдет не слишком долгий срок, прежде чем я смогу устранить этот недостаток в специальном сочинении.
Альфред Зон-Ретель
Бирмингем, 15 апреля 1972 год
Предисловие
Настоящее исследование ждет непростой прием, поскольку, являясь марксистским оно, однако, по своему языку и отчасти по своему понятийному аппарату существенно отклоняется от привычных для марксизма стиля и терминологии. Судить о том, недостаток это или объективная необходимость, до прочтения невозможно; в конце новации могут выглядеть не столь радикальными, как в начале. Но я допускаю, что очевидные диссонансы в способе выражения могут вызвать недоверие, хотя и не допускаю того, что такого рода недоверие оправданно в данном случае, и полагаю также, что при более близком знакомстве с материалом исследования оно скоро развеется.
Само исследование посвящено рассмотрению отношения между базисом и надстройкой. Оно по большей части ведет в новые для марксизма области или, если угодно, к возведению дополнительных строений. Маркс и Энгельс разъяснили общую архитектуру здания истории, состоящего из производительных сил и производственных отношений, вместе составляющих материальный базис для надстройки, коей является сознание. Но они не оставили чертежа лестницы, ведущей от фундамента к этой надстройке. Эту лестницу или, по крайней мере, ее голый, но точный по форме бетонный каркас мы здесь и намереваемся рассмотреть. Последний, чтобы оставаться в равновесии, должен быть надежно прикреплен к фундаменту, а для товаропроизводящих обществ такое крепление можно найти только в формальном анализе товара. Но этот формальный анализ нуждается в надлежащем расширении и углублении, прежде чем он станет способным охватить все положение дел в целом.
Поэтому новизна и необычность нашего предприятия состоит в изменении трактовки анализа товара, то есть именно той части теории Маркса, которая обычно рассматривается как ее неприкосновенный краеугольный камень. А стало быть, представляется вполне уместным предпослать теоретическому изложению краткие заметки идейно-биографического свойства о том, как формировалась и вырабатывалась эта неканоническая точка зрения и к чему она первоначально восходит. Кроме того, возможно, нуждается в объяснении и тот курьезный факт, что исследование подобного характера готовилось в течение целых 50 лет, прежде чем впервые предстать перед читателем.
Лежащий в его основании ход мыслей в общем и целом восходит к контактам с Эрнстом Блохом, Вальтером Беньямином, Теодором В. Адорно, Зигфридом Кракауэром и к влиянию работ Георга Лукача, Макса Хоркхаймера и Герберта Маркузе. Он берет начало в конце Первой мировой войны и непосредственно следовавшие за ней годы, то есть в то время, когда ожидалась германская пролетарская революция, которая, так и не состоявшись, потерпела отнюдь не неизбежное политическое поражение. Сколь бы странно сегодня это ни звучало, я без колебаний могу утверждать, что современное развитие марксистской мысли в Германии, представление о котором дает, например, Франкфуртская школа, направляется импульсами, исходящими из этой эпохи, а стало быть, в определенном смысле из теоретической и идеологической надстройки несостоявшейся германской революции. В нем отдаются эхом канонада в Королевских конюшнях в рождественские дни 1918 года и выстрелы берлинских боев Союза Спартака. Во всяком случае, что касается меня, то я знаю, что это был бурный, пробиравший до самых глубин дух, охваченные которым мы ходили по улицам, встречались на углах и в залах для собраний и который спустя 50 лет все еще дает о себе знать здесь, на этих страницах.
Уже в 1916 году, будучи школьником, я начал читать Августа Бебеля и Маркса, меня выгнали из дома, а в 1917 году вместе с Эрнстом Толлером я участвовал в первых антивоенных манифестациях студентов в Гейдельберге. Для нас мир мог бы рухнуть, только бы оставался Маркс. Но затем все расстроилось, революция то продвигалась вперед, то отступала, пока, наконец, не сошла на нет, ленинская Россия становилась все более далекой, в университете учили, что даже в теоретическом отношении Маркс был не во всем прав, что учение о предельной полезности имело множество преимуществ, а также что у Макса Вебера нашлось буржуазное противоядие от марксизма. Но все это касалось нас только внутри университетских стен, за их пределами встречались куда более живые умы – а среди них, кроме вышеназванных, мой незабвенный друг Альфред Зайдель, покончивший с собой в 1924 году [3], – и здесь для истины еще не все было потеряно. Но как можно превратить это во что-то серьезное? Я засел за Маркса и начал читать «Капитал» – oui, «Lire le Capital», Louis Althusser, vous avez bien raison! [да, «Читать „Капитал“», Луи Альтюссер, вы совершенно правы] – с каким-то озлоблением, полный решимости не отступаться. Должно быть, прошло около двух лет, в течение которых я, отодвинув на задний план свою учебу в университете, исписал горы бумаги, разбирая каждое ключевое выражение, встречающееся на первых 60 страницах «Капитала», исследуя определяющие его признаки и, прежде всего, его метафорическое значение, разлагая его на части и вновь собирая воедино. И результатом этого экзерсиса стала неколебимая уверенность в непреложной истинности Марксова мышления вместе с неустранимым сомнением в полноте и последовательности анализа товара в том виде, в каком он был изложен. Здесь крылось еще что-то, нечто большее, чем то, что удалось выявить в своем анализе Марксу. И, наконец, после безумной концентрации интеллектуальных усилий мне открылось, что в сердцевине формальной структуры товара должен быть обнаружен трансцендентальный субъект. Разумеется, каждому было очевидно, что это безумие, и никто не скрывал этого мнения, однако я знал, что мне удалось ухватиться за кончик нити, другой конец которой пропадал из виду. Но тайное тождество формы товара и формы мышления, которое я разглядел, было столь потаенным, столь конститутивным образом спрятано в целостной структуре буржуазного мира, что мои первые наивные попытки открыть на это глаза другим, скорее, привели к тому, что на меня махнули рукой, как на безнадежный случай. «Зон-Ретель не в своем уме!», таков был сочувственный, но окончательный вердикт, скажем, ценившего меня Альфреда Вебера. При таких обстоятельствах с надеждой на академическую карьеру, естественно, было покончено, вследствие чего я со своей idée fixe в течение всей жизни оставался аутсайдером. Лишь у нескольких одиночек, похожих на меня аутсайдеров, позднее появились родственные идеи, и никто не относился к ним с большей симпатией, чем Адорно, который в своем мышлении и на свой собственный манер шел по следам той же самой истины. Мы обсуждали с ним этот вопрос в 1936 году. Однако его мысли были заняты не анализом товара, а совсем другими вещами. Поэтому даже с ним контакт оставался лишь частичным, и, чтобы распутать нить истины, я мог полагаться только на самого себя. Понятно, что здесь было не обойтись без задержек и длительных перерывов, вызванных как финансовыми причинами, так и прочими обстоятельствами. В пересчете на годы перерывы, регулярные периоды затишья в сумме длятся даже дольше, чем времена интенсивных теоретических усилий, в течение которых моя проблема постепенно разрабатывалась и прояснялась. После Второй мировой войны в Бирмингеме, где я поселился в качестве антинацистского беженца, я встретил в лице профессора Джорджа Томсона единственного известного мне человека, который, как и я, осознал формально-генетическую связь между философией и денежной экономикой, причем абсолютно независимо от кого-либо и в совершенно иной области, а именно в поле исследования греческой Античности. С ним у нас дело дошло даже до совместной работы, но объемистая рукопись написанной в 1951 году по-английски книги «Умственный и физический труд, критика идеалистической эпистемологии» (Intellectual and Manual Labour: Critique of Idealistic Epistemology), несмотря на настойчивые усилия, так и не была опубликована, поскольку, с точки зрения партийного издательства, она была слишком неортодоксальной, а в глазах буржуазных издателей чересчур «воинственно марксистской».