Балканы (СИ), стр. 38
А затем в его глазах заплясали страх и паника…
Немец вдруг зачем-то потянул ко мне пальцы — то ли в тщетной попытке дотянуться до моего горла (уже пробовали!), то ли в отчаянной попытке попросить помощи… Спасти его драгоценную арийскую жизнь⁈
Ну уж нет…
— А-а-а!
Вскочив с ног, я плечом врезался в зольдата — сбивая его с ног и освобождая клинок; жалости к врагу нет на грамм! Особенно, с учетом послезнания о Великой Отечественной… Поднявшись над окопом, я пытаюсь понять, как протекает бой — но на месте недавней схватке вижу лишь с десяток немецких тел, вперемешку с тремя нашими бойцами. Впрочем один из них — тот самый парень, кому в челюсть прилетел приклад «Маузера» — пытается приподняться… Вроде как приходит в себя.
В то время как остальные солдаты Малышева пробежали еще несколько метров — и ворвались в траншеи уже впереди меня. По крайней мере, с той стороны действительно раздаются выстрелы и крики дерущихся…
А затем земля под ногами вновь дрогнула от мощного толчка; свиста снаряда я даже не услышал. Что, впрочем, и неудивительно, учитывая «вату» в ушах… Между тем, пристрелочный фугас лег неподалеку от батареи штабс-капитана — немцы все-таки решились заткнуть столь результативно бьющих шрапнелью пушкарей. Последние, впрочем, довольно быстро ответили — но тут на их позицию обрушился целый град осколочных гранат гаубичного калибра!
Ох, чую, это будет очень долгий день…
С этой мыслью я кое-как засунул шашку в ножны — и потянул за ремешок револьвера, пристегнутого к кобуре; «Наган», слава Богу, не оторвался от шнурка во время схватки. И теперь, сдвинув защелку барабана, я наконец-то начал выбивать шомполом одну за другой стрелянные гильзы…
Да, нутром чую — этот день я запомню надолго.
Глава 17
… — Гремят, слышишь? Калибр шесть дюймов, не меньше… Это, выходит, 6-й мортирно-артиллерийский дивизион в дело вступил — Благовещенский отправил в бой резерв Нечволодова! У станции, похоже, германцев перехватили. Как же ее…
Бредущий рядом со мной Самойлов наморщил перепачканный грязью лоб — но складки кожи тотчас разгладились, а глаза капитана зажглись на миг радостными огоньками, различимыми даже в густеющих сумерках:
— Ротфлис! Станция Ротфлис!
Впрочем, мгновение радости от догадки было совершенно кратким; уставший, смертельно осунувшийся командир роты вновь ссутулился — и тяжко вздохнул, шагнув вперед… И куда делся гладко выбритый франт в начищенных до зеркального блеска сапогах — пахнущий не самой дешевой туалетной водой? Исчез сей франт, исчез — вон, и погон на левом плече того и гляди, оторвется, и кровавая ссадина через левую щеку все еще кровоточит, пачкая красным воротник кителя…
Но стоит отдать должное капитану — когда Самойлов пришел в себя, он твердо включился в дело; вторую и третью атаку фрицев рота отражала уже под его началом. Впрочем, в тоже время он не стеснялся спросить у меня совета — вот только какие советы я мог дать? Стрелять залпами под «каблуки», подпуская шеренги врага на триста метров — а лучшим стрелкам выбивать германских офицеров да унтеров? Но это бойцы поняли еще во время первого «наката» германцев… Рассосредоточить людей пошире во время обстрелов, чтобы расстояние между бойцами в окопах было не менее десятка шагов? Так ведь поредевший взвод Мышева занял часть соседских траншей — как только мы отбросили прорвавшихся в окопы немцев. И ставить бойцов «чаще» в собственных траншеях как-то и не получалось.
В свою очередь, договариваться с полковой пулеметной командой я бегал уже по собственной инициативе… Нам позарез были нужны пулеметы — и, выкатив глаза, словно душевнобольной, я слезно молил выделить на стык двух рот хоть один расчет станкового «Максима»! Слезно просил, практически умолял — буквально… Только вот ствол «Нагана» при этом плясал восьмерки в моей руке — от одного пулеметчика к другому. Был риск, конечно, что меня попробуют скрутить… Но пулеметчиков моя 'слезная 'просьба проняла. А уж что делает даже один станкач из подготовленной ячейки, да по густо наступающим немецким цепям… Любо дорого посмотреть!
Фрицы, правда, резко поумнели — и стали залегать, потеряв десяток другой камерадов под плотными, густыми очередями мерно тарахтящего «Максима»… Словно швейная машинка строчил, право слово! Но ведь нам это и было нужно — затормозить атаку врага, замедлить германцев, убить их наступательный порыв. Ведь после очередного обстрела (последовавшего за второй атакой немцев), на батарее тяжело раненого штабс-капитана осталось лишь два исправных орудия — а в траншеях не более половины роты.
Так что отразить третий «накат» без пулемета своими силами мы бы уже не смогли…
Как, впрочем, я и предполагал, никакого особенного влияния на исход встречного боя нашей, 4-й дивизии генерал-лейтенанта Комарова Николая Николаевича, и значительно превосходящих германских сил (там целый корпус наступал, не меньше!*), мне оказать не удалось. Сила силу ломит, как известно… Разве что вслед за батареей штабс-капитана по немецким гаубицам стали добивать и прочие наши батареи.
Видимо, в какой-то момент боя телефонную связь сумели восстановить — и ныне раненый «комбатр» вовремя сообщил о «ноу-хау» с подкопом для изменения угла возвышения трехдюймовок…
В остальном же — полный атас, иначе не скажешь! Нашу дивизию выбили наполовину — а соседняя, 16-я, на помощь так и не пришла.** И где находится 4-й кавалерийская, переданная Благовещенскому, вообще непонятно… Похоже, «комкор» просто раздербанил ее на отдельные полки — и разбросал на второстепенных участках; следовательно, в настоящий момент кавдивизия, даже не бывшая в бою, не представляет собой организованной силы.
Хотя ведь конники наши вооружены по последнему «слову» передовой военной науки. Ручные пулеметы «Мадсена» в пулеметных командах, конные батареи — и кавалерийские карабины у каждого бойца. Их вполне можно спешить — и воевать будут ничем не хуже простой пехоты; разве что окапываться смогут не так быстро…
Зато мобильность, зато маневренность у кавалеристов кратно выше!
Но дело даже не в том, что Благовещенский разбросал кавалерию на второстепенных участках, не смог развернуть корпус — и подвести нам на помощь 16-ю пехотную… Самое страшное — это то, что 4-я отступает в беспорядке, и в густеющих сумерках отдельные подразделения уже потеряли связь друг с другом. Ничего не слышно и от «комдива» — последний приказ, что передал Комаров, звучал коротко и трагично: отступаем. Но куда, как? Где точка сбора? Где организуем резервную линию обороны — и будем ждать 16-ю пехотную и 4-ю кавалерийскую? Где дождемся наш «зубастый» резерв⁈ Потери мы понесли большие, спору нет — но для корпуса они не критичны. Нам бы встать где на дневку, подготовить оборону, перегруппироваться да осмотреться… Помочь, наконец, раненым — и просто покормить людей!
И тогда корпус вполне еще сможет повоевать…
Но пока все, что я вижу — это понурое и безвольное отступление морально сломленных поражением людей… При полном отсутствии хоть сколько-то внятных попыток командования придать этому отступлению смысл — и поставить подчиненным новые, осмысленные задачи.
И более того — чем дальше, тем сильнее во мне зреет уверенность: именно Благовещенский был одним из тех генералов-трусов, о ком я когда-то читал! Генерал, оставивший своих людей и бежавший после поражения, бросив корпус на произвол судьбы… И не сумев даже доложиться, что правый фланг 2-й армии разбит и беспорядочно отступает.
— Господин капитан, ответьте мне лучше на вопрос — когда и чем мы покормим людей?
Самойлов, как кажется, побледнел — по крайней мере, лицо его приняло удивленное, а затем и растерянное выражение… Такого вопроса от меня он, очевидно, не ждал — а подумав немного, Женя понял и другое.
Он просто не знает — как, когда и чем ему кормить людей…
— Господин поручик — а в подводах… Подводы ваши уцелели?
Я лишь отрицательно покачал головой — низину, увы, накрыло во время второго артобстрела; тю-тю пшенке и консервам! Хотя куда страшнее потеря ездовых… У моих бойцов, правда, оставался еще небольшой запас сала и хлеба — но его сжевали еще днем, поделившись с уцелевшими товарищами из второй полуторы… Схомячили сходу также и тушенку, и галеты из «железного пайка» фрицев — что нашелся в солдатских ранцах тех германских зольдат, кто принял свой конец в наших траншеях.