Балканы (СИ), стр. 39
В разговоре возникла неприятная пауза — и, бросив очередной взгляд на явно растерянного ротного командира, я с нажимом добавил:
— Еду добудем в Бишофсбурге, у местных. Предложим расписки в обмен за еду — а попробуют упрямиться… Что же, у нас оружие в руках.
Самойлов коротко выдохнул:
— Это грабеж.
— Да назови как хочешь! Но людей нужно покормить — и точка. И не только нашу роту — разведем огонь, поставим котлы, запарим кулеш… Увлеченные запахом еды солдаты сами остановятся, прекратив отступление — а уж мы постараемся накормить всех желающих за счет германских бюргеров.
Капитан только покачал головой:
— За такое трибунал положен.
Я немного помолчал, невольно согласившись с простым, но внятным доводом Евгения — однако же вспомнив, что стоит на чаше весов, лишь резко махнул рукой:
— Ты был контужен в бою, заместителя у тебя нет. Извольский также контужен — его еще и землей засыпало… Я беру все на себя. Трибунал, так трибунал! Надеюсь только, что окажусь на одной скамье с тем, кто должен был обеспечить наших солдат провизией.
И бросил свой корпус на произвол судьбы…
Последнее, впрочем, я вслух не озвучивал — а Самойлов, немного подумав, мрачно ответил:
— Судить обоих будут, я в стороне не останусь… Ты прав, Саша, тысячу раз прав! Солдат после боя положено кормить… И мы сделаем все, что необходимо.
…Бишофсбург встретил нас кромешной тьмой при плотно задвинутых ставнях; на вежливый стук в дверь никто не реагировал — и уж тем более нам никто не открыл. Тогда я отдал приказ ломать прикладами двери бакалейных лавок, трактиров, пабов; немного хмельного — взбодрить солдат! — сейчас не повредит.
Извольский же и Самойлов, неплохо знающие немецкий, принялись громко цитировать обращение к немецким гражданам: русские солдаты вынуждены просить у них еды в обмен на расписки! Расписки на имя командира корпуса генерала Благовещенского; все они будут оплачены по рыночной стоимости… Но чуть позже — и те товары, что мы изымем в присутствии хозяев, получивших расписки на руки.
И вот тогда-то добропорядочные бюргеры все-таки вышли на улицы города…
Есть такой интересный инструмент на войне — а заодно и в предвоенное время; называется он коротко и ёмко: «пропаганда». Ее значение ни в коем случае нельзя недооценивать и принижать — пропаганда работала во все времена… А европейская пропаганда, направленная именно против русских и России (а не против славян в общем или христиан-ортодоксов в частности), берет свое начало веке так в шестнадцатом веке — со времен Ливонской войны.
Время, когда Иоанн Васильевич Грозный предпринял первую серьезную попытку вывести Россию на мировой уровень, «прорубив окно в Европу» — а заодно и разделаться со старым врагом, Ливонским орденом. Точнее сказать, Ливонской конфедерацией на тот момент…
Европейская пропаганда тогда рисовала не только чудовищного злодея и отцеубийцу из Иоанна Васильевича — в реальности, конечно, не убивавшего своего сына и внука, как о том расписывал предатель-Курбский… И Антонио Поссевино — иезуитский шпион и папский легат.
Нет, все русские были продемонстрированы «пресвященной Европе» в качестве безумных садистов и убийц. В частности, описывая штурм Вендена (где погиб Малюта Скуратов), европейские хронисты на «серьезных щах» писали о том, что сдавшийся гарнизон медленно и со вкусом изжарили на вертелах, на открытом огне.
Интересно, кстати — профессор Толкин именно этой сценой вдохновился, описывая эпизод с троллями в «Хоббите»?
Ладно, это все шутки… Но образ русских как «кровавых и безжалостных азиатов» в европейской пропаганде зафиксировался именно с Ливонской. И каждый раз, когда кто-то из европейцев задумывался воевать с нами, местные пропагандисты к нему возвращались; «доктор» геббельс в этом отношении был отнюдь не первопроходцем… Не он первый — не он последний, как говорится. Я вот тут слышал историю, что какая-то обезумевшая немецкая женщина бахнулась на колени перед нашим казаком, держа за руки двух детей — взмолившись, чтобы тот не убивал и не сжирал их. Пусть лучше «сожрет ее»!
И ведь это событие как раз текущей войны…
Конечно, бюргеры поумнее и рассудительнее (или наглее, как тот управляющий с фольварка!) все прекрасно понимают. Или понимали… Но когда ворота магазинов и иных «общепитов» затрещали под ударами прикладов, пропагандистские брошюрки начали «оживать» на глазах фрицев. И хотя кто-то лишь спрятался поглубже и подальше — однако же иные от страха за свои жилища и семьи поспешили с едой «на вынос»… Причем наши офицеры их вежливо предупредили, что попытка отравления русских солдат будет расцениваться как «военное преступление со всеми вытекающими».
Так что понесли нам самые свежие продукты, за что я ручаюсь…
Ну, а дальше мне оставался всего один шаг до реализации «коварного» плана. Встав на центральной городской площади, солдаты разожгли котлы и начали варить кулеш; помимо того, я приказал сложить по периметру несколько примитивных «очагов» из кирпича, где развели небольшой огонь… А когда он затух и остались лишь седые угли, на них начали обжаривать копченое сало и толстенькие колбаски, и связки сосисок, нанизанных на тонкие прутья.
Запах пошел — с ног свалишься!
Это старый как мир прием шашлычников с ВДНХ — «промышлявших» подобным в дни массовых праздников и гуляний. Поставить на горячие еще угли именно свиное сало или курдюк — чтобы топился, капал и давал как можно больше «вкусного», ароматного дыма… Что привлекал к палаткам и кафешкам с шашлыком огромные очереди желающих! Мы сработали также — учитывая, что запах ароматного «мясного» дымка добьет куда дальше, чем запах кулеша и дым простых костров… И это сработало. Смертельно уставшие и дико голодные солдаты массово потянулись на площадь, где мы устроили раздачу харчей; поджаренные на углях колбаски, как и сало отправились прямо в кулеш — добавить «дымка» и сытности.
А после того, как оголодавшие бойцы набили животы и махнули по полкружечки доброго немецкого пивка «для аппетита», люди забыли о враге и отступлении… Люди завалились спать!
Все, кроме орлов нашей роты — под моим чутким приглядом временно переквалифицировавшихся в кашевары… К рассвету, конечно, свалились и они — успев, впрочем, вскипятить «трофейный» кофе в опустевших котлах; в кофе мы не скупясь, бахнули германского сахара.
А офицерам достались и сливки! Впрочем, натерпевшиеся за день и первую половину ночи Извольский с Самойловым завалились спать — после того, как я честно пообещал додежурить до рассвета… Удивительно, но я переношу выпавшие на нашу долю тяготы легче товарищей — не физически конечно, но психологически мне точно легче! Словно уже не раз бывал в подобных заварухах… Можно, конечно, списать все на опыт моего «далекого предка» — однако у меня есть определенные сомнения на этот счет. Пусть Первая Балканская вовсе не была «увеселительной прогулкой» — но разве могла она выработать у Бредихина такую закалку⁈
Ладно, чего тут гадать… Факт остается фактом: я держусь получше кадровых офицеров — хотя собственный армейский опыт в «прошлой жизни» был совершенно мизерным… Наверное, это стоит принять просто как данность.
Хотя мне иногда кажется, что вся эта «данность» как-то связана с «забытым» отрезком воспоминаний…
Но вот уже и рассвет. Сделав добрый глоток горячего, сладкого и сливочного кофе (так жить можно!), я прислушался часто-часто забившемуся сердцу — и с чувством глубокого удовлетворения осмотрел площадь. Тысячи полторы бойцов на ней свалилось вповалку, явно не меньше… Виднеются и пулеметные повозки, и даже несколько орудий — чьи расчеты не забыли о воинском долге! Конечно, это даже не половина от половины уже разбитой дивизии — но достаточно большая часть, что при правильном командовании и умелом тактическом руководстве способна нанести врагу ощутимый ущерб.
Бойцы ведь проснутся однозначно посвежевшими… И уже не такими уставшими, и чуть менее голодными — а сладкий кофе их только взбодрит. Благодаря неожиданному привалу солдаты вновь «почуют землю под ногами» — а там вспомнятся и присяга, и необходимость подчиняться офицерам… Главное, чтобы среди присутствующих на площади не нашлось кого-то старше по званию, чем Самойлов — иначе все мои планы пойдут прахом!