Балканы (СИ), стр. 35
— Откапываемся, Игорь. Быстрее!
Мой крик звучит сдавленно, глухо; мне еще повезло, что пласт рыхлого песчаника рухнул на спину — и между лицом и дном окопа осталось некоторое расстояние, и можно вроде дышать… Вдвойне повезло, что я не отрубился — ведь тогда бы шансы задохнуться были бы куда выше.
Услышал меня подпоручик, или нет — но он яростно задергался рядом, пытаясь слепо выбраться из-под завала; его примеру последовал и я, отчаянно разгребая песок едва слушающимися от напряжения руками.
В то время как сверху, за пеленой рухнувшегося на нас грунта по-прежнему раздаются взрывы, отдающиеся сильными толчками земли…
Отчаянно, из последних сил загребая ладонями, я вдруг почуял, что пальцы левой вырвались наружу — и это немного взбодрило меня. Вот только дышать становиться все труднее — тем более, что воздух смешан с гарью взрывчатки… Медленно задыхаясь, я потерял счет времени, проведенного в плену завала, постепенно замедляясь и уступая покорному смирению. Но тут вдруг кто-то снаружи схватил меня за пальцы, потянул вверх — а там уже я почуял и частые толчки земли сверху; кто-то разгребает завал! Я вновь приободрился — и, наверное, только потому и удержался в сознании в следующие десяток-другой секунд.
В то время как Извольский дергаться уже перестал…
— Братцы, откапываем подпоручика, он слева от меня!
Как же жадно я вдохнул все еще воняющего гарью, но куда более свежего воздуха — когда Буркин наконец-то откопал мою голову! Старшему унтер-офицеру я сейчас рад сильнее, чем кому-либо в этом мире… Про подпоручика я, впрочем, не забыл — и постарался помочь солдатам, самоотверженно пришедшим на выручку офицеру.
Нет, братцы, я этого никогда не забуду…
Извольского вытащили из-под земли уже какого-то синюшнего, без сознания; я сам быстро разжал его челюсти, проворно засунув в рот указательный палец правой. Пальцем же провел вдоль левой щеки, загибая его «крюком» у горла — после чего рванул наружу земляное месиво, забившее рот товарища… Затем, не обращая внимания на бойцов, я быстро уложил голову Игоря затылком на землю — и, закрыв нос его пальцами, дважды сильно выдохнул воздух прямо в рот подпоручика.
— Давай, паря, давай…
Кажется, товарищ не дышит; быстро проверил зрачки — на свет не реагируют, не сужаются… Плохо! Действую насколько возможно быстро — нащупав впадину солнечного сплетения, я вложил в нее пяточку ладони правой руки, сверху накрыл ее левой… И принялся давить на грудную клетку товарища прямыми руками — энергичными толчками, работая именно корпусом:
— Рад, два, три… Десять… Двадцать пять… Тридцать!
И снова два глубоких выхода…
— А-а-а-а-а!
Очнувшийся вдруг Извольский совершенно ошарашено вытаращился на меня, широко распахнув глаза; жив… Е-мае, получилось!
— Ребра целы?
— Что⁈
— Ребра, говорю тебе, не сломал? Мне пришлось провести искусственную реанимацию — она обычно помогает с утопленниками, если пострадавшего удалось достать сразу… Но и вам, как видите, помогло — а ведь вы уже не дышали, господин подпоручик.
— С-спасибо…
— Не меня благодарите — их!
Я кивком головы указал на Буркина с вездесущим Соловьем… И вдруг поймал себя на мысли, что сквозь густую «вату» в ушах уже не слышу ни свиста снарядов в воздухе, ни взрывов… Также, как и не чувствую теперь толчков земли.
— Так, а теперь, чую, начинается самое интересное! Сейчас попрут… Игорь, беги к своим — кого можно откопать, откапывайте, и обязательно проверить оружие! Если необходимо, очищайте от грязи; немцы попрут уже сейчас — сразу после артподготовки; также, если успеете, поправьте окопы.
Побледневший то ли от волнения, то ли от уже пережитого Извольский быстро кивнул и попытался было выбраться наружу — но я его удержал:
— Куда? По траншее!
И вновь лишь молчаливый кивок в ответ… Отвернувшись от удаляющегося по ходу сообщения подпоручика, я наконец-то обнял смутившегося унтер-офицера — а затем и широко улыбающегося певца:
— Братцы, век не забуду! Представление на «Георгия» может, и не утвердят — но по медали за спасение офицера выдать обязаны!
— Дык не за награды служим…
Явно смущенному унтеру мое предложение впрочем, наверняка понравилось — а Ванька счастливо замотал головой, не скрывая своей радости:
— Рады стараться, ваше благородие!
— Все, уговор — жив буду, напишу представления… Сегодня же напишу! Главное теперь дожить этот день до конца…
Я наконец-то приподнялся над бруствером — и легонько выдохнул; немцы еще не научились «накатывать» сразу за валом артиллерийского огня. Если не ошибаюсь, этот прием впервые применят во время Брусиловского прорыва именно наши, русские солдаты — а пока что хорошо различимые фигурки в синей форме лишь приближаются к нам в составе густых стрелковых цепей.
До них еще метров семьсот, никак не меньше… Идеальная групповая цель — но стоит подпустить метров хотя бы до пятисот.
Интересно только — а почему молчат пулеметы и орудия? Неужто и те, и другие немцы подавили за время артподготовки?
— Так, братцы — я бегом до батареи, взгляну там, что к чему… На время моего отсутствия полуроту принимает старший унтер-офицер Буркин! Также, как и в случае моего ранения…
Про смерть мне говорить не захотелось — и коротко кивнув своим спасителям, я лихо перемахнул гребень окопа… После чего едва не распластался на земле — накатила вдруг такая дурнота, что аж потемнело в глазах! Мне бы, по хорошему, остаться на месте и послать на батарею посыльного… Но в голове вдруг снова «щелкнуло» — и я упрямо побрел вперед, вспомнив, как в Великую Отечественную догадались применить «сорокапятки» для навесного огня.
А заодно и о том, как наши линкоры «Слава» и «Цесаревич» достали в бою германские дредноуты — хотя ведь по ТТХ главный калибр последних бил на большую дистанцию…
Между тем, на батарее не так все и «плохо». В смысле, одно орудие разнесло прямым попаданием, еще одно повредил близкий взрыв — кажется, ему оторвало колесо… И теперь пушкари бестолково возятся с павшими товарищами — да перевязывают раненых. Последнее, конечно, похвально — а вот мертвых достаточно просто оттащить в сторону; рыть для них братскую могилу сейчас времени нет!
Главное же то, что оставшиеся шесть пушек батареи находятся в строю — по крайней мере, они выглядят целыми и не побитыми осколками… И, немного осмотревшись на краю капонира, я заметил командира — невысокого, широкоплечего штабс-капитана с четырьмя звездочками на погоне… И тонкой стройкой крови, вытекающей из левого уха:
— Почему вы не вели ответный огонь?
Незнакомый мне штабс-капитан с густыми русыми усами вопрос проигнорировал. Тогда я повторил свой вопрос криком:
— Почему не стреляли в ответ⁈
На сей раз меня все же услышали; офицер поднял голову вверх, посмотрев на меня сперва непонимающе — а затем и открыто враждебно:
— Ты знаешь, умник, кто вел по нам огонь? Это были гаубицы…
— Полевые гаубицы калибра 105 миллиметров! Дальность огня — семь километров — а ваши трюхдюймовки могут бить и на все восемь! Достаточно подкопать землю под хоботовой частью орудия, и тогда увеличится угол возвышения ствола… Неужто не слышали про подвиг «Цесаревича» и «Славы»⁈
Во взгляде явно контуженного штабс-капитана (отвечал он неестественно громко, плюс кровь из ушей) причудливо смешались стыд и злость… Не давая ему опомниться, я махнул рукой в сторону приближающихся цепей противника:
— Сейчас-то чего молчите⁈ Самое время ударить шрапнелью!
— Не было приказа!
Тут уже и я сам поперхнулся от возмущения:
— Протрите глаза! Без вашей помощи немцы задавят нас числом — и тогда привет батарее из мертвых окопов! Какого приказа вы ждете⁈ Если по телефону — так провода наверняка перебило, а если посыльного — так его накрыло фугасом, пока бежал! Проявите же, наконец, инициативу — если не желаете быть проклятыми павшими товарищами!
— Да я…
Контуженный штабс-капитан хотел было ответить мне что-то явно резкое — однако я вновь махнул рукой в сторону заметно приблизившихся немцев… И когда артиллерист наконец-то высунулся из капонира и разглядел врага, то взгляд его немного прояснился: