Балканы (СИ), стр. 34
Да, хорошенько мы тогда оторвались — и действительно неплохо было бы найти похожий фольварк… Увы, я уже не успел ничего ответить на замечание «Соловья» — ибо в голове батальонной колонны вдруг послышался резкий звук офицерского свитка (что на марше, вообще-то, большая редкость). А когда солдаты оцепенело замерли, оборвав всякие разговоры, впереди вдруг раздалась протяжная команда — от которой сердце мое пропустило удар:
— Батальо-о-он! К бою!
Глава 15
…- Швытче, братцы! Швытче копайте!
Я дежурно покрикиваю на своих бойцов, усердно работая лопатой; песчаный грунт идет хорошо, этого не отнять — вот только бруствер получится рыхлым. Так что я как могу, приминаю его поверху саперной лопаткой — стараясь не сколько в высоту его насыпать, сколько пошире растянуть.
Эх, жалко, что пулеметная команда полка существует отдельно от батальонов и рот — а во взводах нет ручных пулеметов… На вооружении кавалерии, правда, состоит ручной пулемет «Мадсена», явно недооцененный в годы Русско-японской — и хорошо бы его оттуда изъять в пехотные части… Взамен предложив нашим конникам хотя бы и пулеметные тачанки!
А что — прогрессорство в чистом виде… Я ведь попаданец, мне же положено!
Посмеиваюсь сам над собой, сцепив зубы — а ведь на самом деле стараюсь отогнать шуткой нарастающий, гнетущий страх. Даже нет, не так… Страх.
Речь идет о страхе с большой буквы…
Солдатикам-то пока хорошо — многие действительно оживились, всерьез радуясь «настоящему делу», сменяющему бесконечные марши по пыльным дорогам. Тем более, что после Гумбинена и Орлау-Франкенау у бойцов появилось даже несколько снисходительное отношение к немцам… Но я-то знаю, что германцы умеют воевать. Что здесь и сейчас они будут атаковать при подавляющем численном превосходстве; также в памяти вдруг всплыло (в который уже раз!), что именно кайзер Вильгельм в значительной степени реформировал немецкую артиллерию. И теперь у врага подавляющее преимущество в тяжелых орудиях — включая и полевые гаубицы, что вполне реально использовать для поддержки наступающих частей на поле боя.
Не знаю, с закрытых позиций они бьют, или нет — но в любом случае, снаряды гаубиц летят дальше и бьют тяжелее, чем у отечественных «трехдюймовок». Так что далеко не факт, что наши артиллеристы выиграют на сей раз контрбатарейную борьбу… Одна из наших батарей, к слову, расположилась совсем неподалеку — метров за четыреста от окопов роты; это вселяет некоторую уверенность в дне грядущем. Артиллеристы там также активно роют землю, оборудую позиции для «закрытой стрельбы» — неуязвимые для легкого стрелкового оружия.
— Господин поручик! Александр Константинович…
Я обернулся на голос незаметно подошедшего к нам Извольского. Зеленый еще, худощавый подпоручик с большими серыми глазами, вокруг которых также легли темные круги, смотрит на меня со смесью недоумения — и одновременно растерянности. Ну конечно! Судя по носкам его сапог, второй «полуротный» в окопы еще даже не спускался — а значит, и землю не рыл; не офицерское дело? Может быть и так… Но я уверен, что сейчас у нас каждая минута на счету — и потому нечего важничать! Нет, нужно как можно быстрее зарыться, подавая пример подчиненным.
— Слушая вас, Игорь Семенович.
— Господин поручик… Господин капитан распорядился покормить людей салом с хлебом; прошу вас выделить провизию.
Вот он, щекотливый момент! А все дело-то в том, что мы хоть и делились с товарищами нахапанной на фольварке снедью. Но провизию я хранил на двух «трофейных» подводах — включив их в имущество именно своей полуроты. И «господин» капитан, ранее воспрещавший мне как следует тряхнуть бюргеров, предпочел теперь не замечать такого самоуправства… Вроде невместно ему поднимать в разговоре такие приземленные вещи, ага! Зато фельдфебеля Затевалова, сунувшегося было «навести порядок» (фельдфебель здесь и сейчас за ротного старшину), мы с Буркиным отбрили так жестко, что последний удалился молча — при этом выпучив глаза от изумления и крайнего возмущения.
Теперь же ко мне отправили подпоручика — шельмец Самойлов не хочет рисковать собственным авторитетом, и к тому же знает, что я отношусь к Извольскому неплохо. Можно сказать даже, опекаю вчерашнего юнкера! Но и в глазах последнего я нахожусь на недосягаемой высоте (как же, боевой офицер, ветеран Балканской!) — что мне самому невольно льстит…
— Увы, ничем не могу помочь. Провизии не осталось.
— Н-но как…
Я, конечно, не совсем честен. Провизии еще немного есть — но, во-первых, оставшийся хлеб с салом я приказал раздать своим бойцам. Сухпая на всех так и так уже не хватило бы — а держа в голове грядущее отступление… Право слово, пока у меня нет ни одной идеи, как я смогу повлиять на ситуацию в настоящий момент — и спасти дивизию от неминуемого поражения при столкновении с превосходящим врагом! А значит, отступление неминуемо — и сухпай нам еще пригодится… Ну, и во-вторых — что за глупость кормить людей перед самым боем⁈ Немного тушенки и крупы в отогнанных в низину телегах действительно еще осталось — приготовить жиденький кулеш с парой ложек тушенки на солдатский котелок нам хватит на один раз.
Но я то думал покормить людей на привале… А сейчас точно нет.
— Вот так вот, господин подпоручик. Сала с хлебом не осталось, сжевали-с. Есть немного крупы и тушеной свинины в банках — но разводить костры сейчас, это равносильно дать германским артиллеристам целеуказание: мы здесь! По дыму костров нас и накроют…
Подпоручик хотел было сказать еще что-то… Но тут за моей спиной вдруг негромко ухнуло — глухой звук раздался откуда-то издалека. И тотчас в воздухе послышался протяжный, стремительно приближающийся свист; при звуке его шерсть на загривке поднялась дыбом! Пришло отчетливое «узнавание» — хотя ума не приложу, когда это я слышал звук падающего сверху снаряда⁈
Причем даже калибр определил сходу — сто пять миллиметров…
— Ложись!!!
Подпоручик, однако, замер столбом — и я отчаянно прыжком рванул к нему, сбивая с ног… Удар германского снаряда пришелся в стороне — однако земля под нами дрогнула с такой силой, что меня будто вверх подбросило. Одновременно с тем спину обдало волной горячего воздуха, пахнущего тухлым… И бьюсь об заклад, что я услышал также свист осколков над головой!
— Дурень! При артподготовке нужно в землю вжаться, если поблизости нет укрытия! Но укрытие у нас есть…
Ошарашенный подпоручик ничего не ответил — а я уже заслышал в воздухе очередной «свист»… Недолго думая, перекатился назад, к окопу — и уже свалившись внутрь, ухватил Извольского за сапог, рванув его за собой.
— Солдаты, хоронитесь в окопах! Головы не поднимать, наружу не лезть! Кто побежит со страха, того же осколками и накроет! А я такого мудака зачислю в списки без вести пропавших — чтобы семья довольствия не получила!!!
Последняя угроза, конечно, не более, чем пустой звук. Во-первых, я постараюсь всех без исключения павших зачислить в списки погибших, чтобы семьи получали пенсию… А во-вторых, к своему стыду, я вообще не знаю, как все здесь устроено. Может, родные без вести пропавших также имеют право на довольствие?
С другой стороны, я и про пенсию-то наверняка не знаю… Зато я знаю другое: страх за родных зачастую сильнее страха за собственную жизнь — по крайней мере, у настоящих мужиков. Значит, будут сидеть до последнего, в страхе за родных… В то время как простое предупреждение наверняка «выветрит» из головы очередной легший рядом снаряд.
И тогда обезумевший от страха солдат бросится бежать из окопа, ведомый инстинктом «беги»…
И вот тут, во-первых, его практически гарантированно накроет осколками — или ударной волной. А во-вторых, дурной пример очень заразителен — и за одним бегущим солдатом обязательно побегут и другие дураки… Чьи шансы выжить в окопах кратно выше! сейчас-то по сути нам угрожает лишь прямое попадание — но случаются они нечасто.
Можно сказать даже, редко…
Очередной взрыв, однако, вздыбил землю совсем рядом — всего в нескольких метрах от моей ячейки! В нос густо шибануло тухлой гарью сгоревшей взрывчатки — в тот самый миг, когда меня натурально подбросило в воздух со дна окопа… После чего обвалившаяся земляная стенка вдруг ударила в нас с Извольским — и тотчас стало темно, и трудно дышать.