Балканы (СИ), стр. 33
Просто потому, что призвать-то было больше некого…
Но эти самые пацаны в подавляющем большинстве своем не успели создать семьи, не успели завести детей. У них не было людей, ради кого они сознательно хотели бы сберечь себя, перед кем они чувствовали бы ответственность за собственную жизнь… Зато они пребывали в том возрасте, когда еще веришь в собственное бессмертие — убьют завтра Петю, Васю, Вову или Колю, всех вокруг меня убьют! Но именно меня пуля пока что не возьмет, я еще поживу… Плюс у молодых куда сильнее потребность проявить себя, показать себя, завоевать уважение окружающих.
Ну и понятно, конечно, что шла уже совсем другая война — и речь была не о каких-то там погромах в далеком польском Калише.
Речь шла о тотальном уничтожении русского народа. И вчерашние пацаны очень четко поняли это за первые два военных года… Но не дай Бог, чтобы для русских пацанов вновь настало время, когда подобные бедствия станут их главной мотивацией идти убивать — и умирать!
— У любой дороги есть свой конец, братцы. Идем и идем — немцев не видать, и пули над головами не свистят, и снаряды не рвутся… А вечерком — пшенный кулеш. Так что зря вы жалуетесь.
— Так точно, ваше благородие! А уж ежели еще и фольварк какой попадется на привале…
— Молчи громче, Соловей!
Миша Буркин коротко и жестко осадил нашего главного песенника; у унтера хорошо поставлен злой и властный рык — словно у сердитого бульдога! Но Хабаров хоть и осекся, однако глаза его заговорщески сверкают — да и улыбка до ушей…
Ну, еще бы. Я своих солдатиков давно уже «купил» — с потрохами! А дело было так — на очередном привале наша рота встала неподалеку от помещичьей мызы, фольварка. Добротная такая усадьба с каменным домом, яблоневым садом и крепкими хозяйскими постройками; сперва я послал туда Буркина с десятком бойцов — узнать, можно ли что купить у местных из провизии, да заодно прихватить лопат под расписку.
Расписки, конечно, есть просто бумажки — но польские крестьяне (а их здесь довольно много!) готовы поделиться шанцевым инструментом… Особенно, когда мы уже за деньги покупаем у них крупы, яйца, сало и сливочное масло. Причем покупаем это, скидываясь всей полуротой — включая и унтеров, и меня самого… И мой вклад каждый раз втрое больше, чем у простых бойцов.
Это, кстати, была первая ступень расположения людей к себе — ведь с провизией на марше, увы, не очень. Тылы ожидаемо отстали, а с ними и положенная бойцам тушенка, и прочая обязательная снедь… Поляки, кстати, настроены вполне дружелюбно — и цену не ломят; зато немецкие крестьяне каждый раз пытаются «съехать»: то языка «не понимают». то ссылаются на то, что все запасы провизии вывезли в города с началом войны.
Ну да, ну да — вывезли… С армейских складов и складов обеспечения — возможно. Но самим-то крестьянам жрать что-то ведь надо? Хитрят немцы, ой хитрят…
Их бы взять, да потрясти хорошенько, этих вежливых германских земледельцев — «не знающих языка и не понимающих, что говорят им русские зольдаты»! Но стоило мне о том лишь заикнуться, как непосредственное начальство в лице педанта Самойлова посмотрело на меня таки-и-им красноречивым взглядом…
«Что вы говорите, это же мародерство, порочащее честь мундира русского офицера! Это военное преступление!»…
На мое короткое замечание, что военных преступлений господин капитан еще не видал, а честь мундира русского офицера порочит тот факт, что его солдаты ложатся спать голодными — на это замечание Самойлов ответил едва ли не матом. Ну, наш чистоплюй сдержался, конечно — но крепкое словцо с его губ едва ли не сорвалось… Короче, сперва я и не стал спорить — однако на фольварке дело довольно быстро приняло весьма крутой оборот.
Во-первых, что поляков на мызе не нашлось — польских работяг уволили, едва кайзер объявил войну нашему императору. Хозяева усадьбы, впрочем, также поспешили уехать в Алленштайн, а то и в Кенигсберг — оставив престарелого немецкого управляющего с такой же престарелой супругой.
Естественно, «никакой еды» в фольварке не оказалось — но когда Соловей, входивший в «трофейную группу», по простоте душевной полез сорвать хотя бы яблок… Вот тут управляющий вытащил на поводке здорового, злобного кобеля, задыхающегося от лая — и принялся ругать обомлевшего Ваньку Хабарого последними словами!
Знал ведь, гаденыш, что все россказни о свирепых русских дикарях есть газетная туфта — и что на самом деле в царской армии крайне строгие порядки в отношении к гражданскому населению…
Однако же, яростный лай пса и гневные выкрики на немецком привлекли мое внимание; кажется, сработала генетическая память — или я просто пересмотрел фильмов про фашистов? Но я почуял крайне острую «неприязнь»! Да еще и в голове что-то щелкнуло — и откуда не возьмись вспомнилось, что культурные бюргеры в том самом Алленштайне в 1914-м откроют огонь в спины русских солдат… В том числе из охотничьих ружей. А когда два корпуса 2-й армии Самсонова будут уже добивать в котле, «гражданские» окажут помощь германским солдатам — предоставив им собак для поиска окруженцев… И вот, когда красный от негодования Буркин был готов уже увести людей с мызы, я подоспел к разборке — в самом, что ни на есть, разъяренном состоянии:
— Пса заколоть штыками, фольварк обыскать! Если найдется хоть какое-то оружие, пусть даже фитильное ружье прошлого века — управляющего вздернуть на этой самой яблони!
Солдатики мои вытаращились на меня, словно в первый раз увидели. Потом Соловей первым, еще нерешительно потянулся к винтовке — и вот тут германец, кажется, что-то понял:
— Найн, найн, гер официр! Млеко, яйки… Шнапс!
Контраст уверенного в себе и злого хозяина, в одно мгновение превратившегося в заискивающего холуя (тотчас потянувшего пса в сторону!) был столь разителен, что я невольно усмехнулся… И повторил:
— Обыскать фольварк, найти оружие.
— Есть, ваше благородие!
Мстительно оскалившись, Буркин повел солдат на «штурм» — в то время как побледневший от страха управляющий замер столбом посреди двора… Один уже его внешний вид дал мне понять, что оружие в доме наверняка есть — и вскоре в дверях мызы действительно показался Соловей с охотничьей двустволкой в руках. Он счастливо потрясал ей, словно индеец томагавком:
— Есть, ваше благородие, нашел!
— Нихт, нихт… битте, битте…
Я вновь усмехнулся, поймав взгляд сузившихся и слезящихся от страха глаз управляющего — после чего с едва сдерживаемой злобой потребовал:
— Ведешь нас в погреб — или где там хранятся ваши запасы. Млеко, яйки, швайн! И вот тогда мы посмотрим, сумеешь ли ты выкупить собственную жизнь…
Что же, управляющий очень старался. Он показал нам погреб, спуск в который был до того тщательно замаскирован ковром и надвинутой сверху мебелью… А уж там нашлись далеко не только молоко и яйца! Хотя скотину и курей немцы с мызы действительно увели — но скорее всего, просто спрятали живность в окрестных лесах.
Впрочем, я не жаловался — Самойлов все равно бы крепко насторожился, увидев у моих бойцов свежую убоину. Но стеклянных банок с домашней тушенкой и смальцем в погребе была целая батарея! Нашлись и мешки с крупами, и вязанки домашней копченой колбасы, и копченое сало — а заодно и консервированные овощи, и даже компоты… Коих мои солдатики на деревне еще не знают.
Короче говоря, управляющий свою жизнь действительно выкупил — и я даже написал ему расписку о «купленных продуктах»… Не для немца, нет. Но если вдруг начнется какое-то разбирательство, то ему вряд ли поверят на слово — что русский офицер угрожал казнью. Да и бойцы все как один, встанут на мою сторону, подтвердив именно мои слова.
Еще бы! Пшенку на смальце, да с домашней тушенкой лопали всей ротой — и даже Самойлов, на что чистоплюй, решился «поверить» в мой рассказ о порядочном и щедром германском управляющем… Про яблоки которого мы, по совести сказать, совершенно забыли.
Зато яблочный компот выпили весь целиком… Впрочем, часть крупы и копченого сала у нас про запас еще осталось — да и весь шанцевый инструмент с фольварка мы забрали (саперными лопатами попробуй-ка вырыть окопы полного профиля!).