Балканы (СИ), стр. 16
18 августа уже в кавалерийскую атаку бросились венгерские гусары — но казаки сперва подпустили их поближе… А потом буквально смели плотным ружейно-пулеметным огнём.
** На самом деле австрийская винтовка уступала английской SMLE Мк III лишь в ёмкости магазина. В последнюю помещалось сразу две обоймы по пять патронов в каждой — что увеличивало скорострельность уже готового к бою оружия. Считается, что из Манлихера опытный стрелок мог сделать 20–25 выстрелов в минуту, в то время из Ли-Энфилд 20–30 выстрелов.
Однако скорострельность — это не про точность огня. Стрелок с Манлихером способен держать цель взглядом во время перезарядки. А вот стрелок с винтовкой с продольно-скользящим поворотом затвора — уже нет. Кроме того, удобство перезарядки патронной пачкой «австрийца» делало его оружием, доступным для новобранцев. В то время как заряжение «британца» из обойм требовало значительного опыта и сноровки — либо наоборот, затраченного на перезарядку времени.
Глава 8
… — Ползи! Ползи скорее!
От волнения я напрочь забываю имя раненого серба — не успел толком узнать боевых товарищей, мешал языковой барьер… А теперь такая каша закручивается — самого себя забудешь, как зовут! Догадавшись залечь среди деревьев, бошняки открыли беспокоящий ответный огонь. И пусть бьют они навскидку — но пули свистят где-то совсем рядом с головой! Что совсем не придает мне уверенности… Да и стрельба позади только нарастает. Отчетливыми залпами бьют куда-то вниз все четыре «окопных пулемета», суетливо и вразнобой их поддерживают прочие пограничники… Однако, снизу им уже отвечают — и с каждой секундой все плотнее и плотнее.
С двух сторон ударили, гады… Хитро! Вот только штрафуни промахнулись, обойдя позицию, уже оставленную нами со Стефаном. А бдительный часовой ещё и обстрелял их из секрета… Теперь бы только помочь ему убраться из-под огня — да самому ноги унести, покуда цел.
Только шансы на счастливый исход нашего дела становятся все меньше и меньше… Раненый серб, сперва успешно ползущий на мой голос, резко замер — пуля ударила совсем рядом, вспахав землю в считанных сантиметрах от его здоровой руки. Смелый часовой растерялся, замешкался — а ведь неподвижную «мишень» куда проще достать точным выстрелом… Боец действительно смелый — ведь когда он решился открыть огонь по многочисленному врагу, знал же, что рискует собственной головой!
И хотя я даже не помню его имени… Но ведь с самого начала я не очень высоко ставил собсвенную жизнь — готовый послужить лишь спичкой, разжигающей пламя войны. А раз так…
— Сейчас браток, сейчас… Только держись!
Я рванул к раненому, до которого осталось метров восьмьдесят, не больше. В школе мы стометровку пробегали секунд за десять-двенадцать, если мне память не изменяет… Вот только мы не в школе — и под ногами не ровный асфальт, а коряги, толстые корни, выступающие из земли, выбоины.
И навстречу, в теперь уже вполне явную, хорошо различимую бошнякам «цель» густо полетели пули…
Сто один, сто два, сто три… Падай!
Словно бы незнакомая команда сама собой всплывает в голове; что это? Память «носителя»? Или нечто из «забытого»⁈
Но задумываться об этом сейчас просто глупо; я повинуюсь внутреннему голосу — и резво падаю на «сто три».
Австрийская пуля рвёт кору дерева над самой головой…
— Жрите, твари!
Две дымящиеся ещё гильзы вылетают из казенника в считанные секунды; я хотел просто прижать бошняков в ответ, сбить с врага спесь. Но заметив движение чуть правее, среагировал рефлекторно, без раздумий — и хотя пальнул едва ли не навскидку, но все же услышал короткий вскрик.
Есть попадание⁈
Ликовать, впрочем, преждевременно; вскакиваю на ноги — и вновь бегу три секунды… В первую вражеские стрелки меня замечают. Во вторую — вскидывают винтарь к плечу… В третью целятся — а на четвёртую стреляют.
Вот и выходит, что нужно упасть на исходе третьей…
Я никогда раньше этого не знал — но что-то внутри подсказывает, что «новому» опыту стоит довериться. И пробежав всего с десяток метров, я вновь падаю — целый и практически невредимый, если не считать пару царапин о ветки да ушибы… Однако же как тяжело дышу! Вновь заныла старая рана — да и грудь уже ходуном ходит; смогу ли вновь прицелиться?
Между тем, серб немного «ожил», пришёл в себя — и пополз ко мне навстречу. Проблема только в том, что и со стороны штрафуни наметилось какое-то движение… И бьюсь об заклад, кто-то из бошняков догадался прикрыть товарищей огнём — в то время как другие пусть даже ползком, но сближаются с нами.
А ещё вдруг где-то внутри меня сформировалось чёткое понимание того, что стрелки врага засекли место моего падения. И если я с него же начну новый забег, то время на прицеливание их может сократиться — в конце концов, приклады Манлихеров давно уже нашли свое место у плеча вражеских солдат…
Чуть подышав на месте, всего пару-тройку секунд, я сменил патронную пачку трофейного винтаря — достав её из трофейного же, патронного подсумка. После чего я и сам прополз ещё пяток метров, взяв чуть праве… И только после в очередной раз вскочил на ноги:
— Сто один, сто два, сто три… Падай!!!
Падаю я уже совсем рядом с товарищем, успев поймать его отчаянный, завтравленный взгляд — в котором столько боли и обречённости, что самому взвыть хочется! По хорошему, его бы чуток протащить вперёд, помочь… Только как⁈ И сам уже сбил дыхание, и враг совсем близко… И чуйка подсказывает, что на сей раз мои редкие выстрелы их не остановят.
Выстрелы точно не остановят…
— Потерпи, браток! Я сейчас…
Из кармана кителя на свет Божий извлекается самодельная граната; ногтем поддев восковую «шапку» с пороховой трубки, следом я достаю трофейную зажигалку австрийского офицера-пограничника. Красивая такая — кажется, что серебряная, с гравировкой… Но павшему немцу она уже без надобности. Я же, эффектно щелкнув крышкой зажигалки, подношу язычок пламени к фитилю.
И ничего.
— Е-мае!
Меня бросает в невольную дрожь — пальцы рук ощутимо затрясло… Уже без всякой рисовки, вновь раскрываю зажигалку — и горизонтально наклонив корпус гранату, подношу самодельную деревянную трубку к язычку пламени… И резко отдергиваю её, услышав вдруг отчётливое — и такое пугающее шипение.
Все, фитиль УЖЕ горит! А «ручная бомба» все ещё в моей руке…
Новольно растерявшись, я потерял драгоценную секунду — одну из четырёх расчётных, установленных опытным путем… Серб также испуганно дёрнулся назад — интуитивно уловив опасность от перевитой проволокой консервной банки с «загерметизированной» воском крышкой. Но тут я все же совладал с собой — и отчаянно швырнул «бомбу» в сторону бошняков, с надрывом закричав:
— Граната!
И практически сразу, следом, гулко хлопнул взрыв…
Ощутимо так, зряще хлопнул — звук подрыва чувствительно удалил по ушам; самоделка рванула в воздухе, так и не долетев до штрафуни. Но ведь поражающего элемента я напихал как следует — да ещё и крышка самой банки, и проволока… Что-то со свистом чиркнуло по листве над самой головой — но и со стороны бошняков вдруг раздался чей-то надрывный, звенящий на одной ноте визг.
Кого-то неслабо так уделало…
— Граната!
Второй раз я швыряю вперёд уже попавшуюся под руку, толстую ветку — в расчёте, что мой крик напугает врага, прижмет к земле… Но сам я уже рванул серба за ворот, яростно рыкнув ему в самое ухо:
— Бежим!
И парень понял меня. И мы побежали — в рост, вынужденными зигзагами, петляя среди деревьев… Я отчаянно тащу раненого за собой, не выпуская его ворота — молясь, чтобы враг опомнился не слишком быстро.
И мои молитвы были услышаны — первый выстрел грохнул не ранее, чем через десяток секунд…
— Бежим!!! Не сбавляй…
Говорят, смелым на войне везёт. Дуракам, наверное, тоже… Хотя на самом деле я думаю, что здесь у каждого своя судьба. И так уж вышло, что сейчас Создатель определил нам выжить… Возможно, только в эти вот самые, отчаянные мгновения заполошного бега от штрафуни — но мы выжили, умудрившись добраться до окопов одним отчаянным рывком.