Магазин волшебных питомцев 4 (СИ), стр. 37
Мясо предлагать не стал. Рекс в моей прошлой жизни бы не принял от чужака, а этот тоже служебный и тренированный, только с крыльями. Орёл распушился весь разом — от «гривы» до подхвостья, стал шире вдвое, встряхнулся и коротко курлыкнул.
А потом он присел на перилах и швырнул тело вверх. Крылья раскрылись с тугим хлопком, будто над крыльцом встряхнули брезент. Пыль со ступеней взметнулась. Второй взмах, и орёл поднялся выше витрины.
Сумка болталась под ним, покачиваясь маятником. Третий — и он выровнялся над проводами, поймал восходящий поток от крыши и пошёл вверх, почти без движения крыльев, только чуть подкручивая хвостом.
Маховые вспыхнули бликами на солнце. Потом птица превратилась в тёмный крест, а крест — в точку над крышами.
Точка ушла на запад и растворилась в мареве. Я стоял на крыльце, задрав голову, щурился и улыбался, как деревенщина, которому впервые показали магнитофон.
Дверь за моей спиной скрипнула. В щель протиснулась любопытная рыжая морда с торчащими ушами, следом высунулся кожистый край крыла.
— Мр-р? — спросил Коша, глядя в небо.
— Опоздал, — сообщил я. — Птичка была больше тебя раз в десять. Считай, повезло обоим.
Из глубины зала донеслось возмущённое:
— Пр-р-роспал! Дэнька видел! Птичка не видела! Нечестно!
Я поправил на запястье холодный хрусталь и пошёл внутрь. Уже коснулся ручки двери, когда за спиной раздалось резкое стрекотание. Остановился, неторопливо сошёл на несколько ступеней ниже, и поднял взгляд на вывеску своего магазина.
На второй букве «о» в слове «Коготь» удобно устроилась сорока. Чёрно-белое оперение лоснилось на солнце, а один глаз с нескрываемым любопытством изучал мою макушку. Она переминалась с лапки на лапку. Птица знакомая — личный «почтовый голубь» Грача.
— Балаболка, — сказал я вслух. — Здравствуй, воровка.
Вытянул правое предплечье, посылая приглашающий ментальный импульс. Сорока коротко стрекотнула, оттолкнулась от пластика и плавно спланировала вниз, цепко вцепившись когтями в ткань куртки. На левой цевке тускло блеснуло тонкое металлическое колечко со свёрнутым в трубочку клочком бумаги.
— Ну и денёк, — пробормотал я, разглядывая птицу. — Прямо день авиапочты.
Балаболка переместилась по рукаву ближе к локтю и с интересом изучила пуговицу на манжете. Я перехватил её взгляд раньше, чем сработали инстинкты, и прикрыл манжет второй рукой.
— Работай честно, я тебе потом сам блестяшку дам.
Дверь толкнул плечом. Колокольчик выдал своё «дзинь», в лицо дохнуло привычным домашним воздухом магазина: опилки, сено, сладковатый комбикорм, влажный дух аквариумов и еле уловимая нотка тыквы.
Реакция последовала с порога.
Архимед, завидев гостью, тут же взлетел с жёрдочки, описывая в воздухе крутой вираж.
— Новая! — проорал какаду, едва не врезавшись в светильник. — Изме-е-ена! Замена! Архимеда меняют! Пр-р-редательство!
— Успокойся, ревнивец.
— Чёрно-белая! — попугай влетел в свою клетку. — Уценка! Бракованный попугай! Чек сохранил⁈
Балаболка приподняла хвост, оценила соперника и коротко трескнула в ответ — с той спокойной наглостью, с какой рыночная торговка отвечает на замечание о качестве творога.
Я подошёл к прилавку и опустил руку. Сорока сошла на столешницу, сделала три быстрых прыжка вбок и тут же занялась делом: клюнула карандашный огрызок, оставшийся от художеств, отодвинула ластик, попробовала на прочность канцелярскую скрепку и явно записала её в перспективные объекты.
— Стой смирно.
Трубочка легла мне на ладонь. Я отпустил сороку, и та немедленно отскочила на край прилавка, оскорблённо потряхиваясь и приводя в порядок перья на груди.
Бумага оказалась обычной, вырванной из блокнота в клетку. Почерк — крупный, кривоватый, с сильным нажимом.
«Сегодня. 00:00. Горенский лесопарк, восточный въезд, за шлагбаумом старая котельная. Быть при полном снаряжении. Опоздаешь — уйдут без тебя. Сожги».
Улыбка, которая держалась на лице всю дорогу от крыльца, сползла тихо и незаметно. Полночь. Сегодня, мать их. Кира говорила чётко: Разлом зреет, время есть, закупайся спокойно.
В прошлой жизни такие вводные назывались коротко и матерно. Внезапная смена графика — это либо чужая паника, либо чужой умысел. Возможно, Разлом созрел раньше срока, и группа рвётся войти первой, пока конкуренты чешут затылки. Либо кто-то намеренно сжал сроки, чтобы новичок пришёл сырым, необеспеченным и удобным.
Пальцы сами смяли бумажку.
Балаболка тем временем добралась до банки с сушёными гаммарусами, обошла её кругом и постучала клювом по стеклу, интересуясь содержимым.
— Заслужила, — согласился я.
Полез под прилавок, в жестянку, где держу «валюту для переговоров с пернатыми». Достал половинку грецкого ореха, пару кусочков сушёного мяса и главное — гладкий стальной шарик от подшипника, отполированный до зеркала и достаточно крупный, чтобы не проглотила.
Мясо сорока схватила первым. Она прижала кусочек лапой к столешнице, придерживая когтями, и начала отрывать волокна короткими рывками головы, помогая себе всем корпусом. Ела быстро, жадно, поглядывая по сторонам между глотками. Типичная манера птицы, привыкшей, что добычу в любой момент могут отнять.
Потом она заметила шарик.
Всё остальное перестало существовать. Балаболка замерла, вытянув шею, зрачок сузился. Прыжок, ещё прыжок, короткий выпад — и стальная игрушка оказалась в клюве.
— Мне-е-е! — взорвался Архимед. — Мне тоже! Шар-р-рик! Мясо! Орех! Птичка голодает! Птичка страдает! Птичка в клетке сидит, а гости жрут!
— Ты сам туда залез, дверца открыта.
— Пр-р-ринципиально сижу! — сообщил какаду и тут же вылез.
Пришлось выдать вторую половину ореха, а сверху ещё и целый в качестве компенсации морального ущерба, иначе ор стоял бы до вечера. Архимед принял подношение, зажал лапой, повернулся к сороке спиной и начал грызть с показательным хрустом, всем видом демонстрируя, кто в этом доме получает премиальный паёк.
Записку я сунул в инвентарь, а Балаболку подхватил на палец. Снова вышел на крыльцо.
— Лети, — сказал я, поднимая руку.
Сорока приподняла хвост, качнулась на пальце, набирая инерцию, и сорвалась. Пролетела над крыльцом, заложила вираж вокруг фонарного столба и пошла над улицей своим суетливым, дёрганым полётом, мелькая белым и чёрным, пока не растворилась среди тополей.
Я вернулся внутрь, и настроение мне сразу поправили.
В центре зала шла война.
Точнее, с точки зрения двух участников из трёх, шла увлекательная охота, а с точки зрения третьего продолжался послеобеденный сон в затруднённых условиях.
Фурия лежала на боку возле стеллажа с кормами, вытянув лапы. Тёмно-бурый мех на широком загривке ходил волнами при дыхании, палевая полоса от плеча к бедру казалась в полумраке светлым мазком. Швы на боку затянулись хорошо, шерсть вокруг них уже отросла жёсткой щёточкой.
Лис подкрадывался с фронта — на полусогнутых, прижав уши к затылку. Потом фенек делал молниеносный бросок, шлёпал росомаху лапой по морде, отскакивал в высоком прыжке боком и уносился за прилавок, откуда через секунду высовывался кончик носа.
Коша работал с тыла и по-крупному.
Мантикор шёл низом, стелясь пузом по линолеуму, подрагивая задом и мелко перебирая задними лапами перед прыжком — та самая кошачья дрожь перед стартом, которую невозможно подделать. Кожистые крылья он держал полураскрытыми, для баланса.
Прыжок вышел красивый.
Шесть килограммов приземлились Фурии точно на загривок. Коша немедленно распластался, обхватил передними лапами толстую шею, обнял её всей грудью и с блаженным урчанием впился зубами в круглое ухо. Держал он его аккуратно — жевал, мял, тянул, но не прокусывал, а когти оставил втянутыми. Хвост со скорпионьим жалом поднял высоко над спиной, подальше от игры. Инстинкт у котёнка правильный. Ядовитое жало из потехи исключается.
Росомаха приоткрыла один глаз.
Оценила обстановку: на загривке сидит нечто рыжее и грызёт ухо, спереди приплясывает нечто ушастое. Фурия издала долгий выдох — глубокий, философский, с присвистом на конце, — и закрыла глаз обратно.