Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 66

Он поставил пустой стаканчик на прилавок ровно посередине, как ставят фишку на стол.

— Сам застёжку расстегнёшь или мне помочь?

Движения я не заметил. Между «сам расстегнёшь» и его пальцами на моём горле не уместилось ни одной мысли.

Просто стоял гость у прилавка со стаканчиком, а в следующий кадр его рука уже лежала у меня под подбородком, и прилавок между нами куда-то делся. То ли он перегнулся через него, то ли ДСП само отодвинулось из вежливости. Я так и не понял.

Пальцы оказались сухими и горячими, как батарея в январе. И длинными, слишком длинными: они сомкнулись на шее с запасом, будто у него там лишние суставы выдвинулись.

Улыбка при этом никуда не пропала. Он смотрел на меня с тем же добродушным интересом, с каким пять минут назад разглядывал кофейную гущу.

Где-то в углу зала Котя завыл низко и тоскливо, почти по-собачьи. Я такого от него не слышал ни разу.

Воздух кончился быстрее, чем я думал. В кино люди хрипят и брыкаются минуты три, в жизни горло схлопнулось сразу, и в ушах пошёл ровный гул, напоминающий о холодильной витрине.

Но я не зря до этого держал руки под прилавком. Пальцы сжимали черенок швабры. Ту самую, с тряпкой, вымоченной в Белизне ещё вечером.

Замах получился корявым, снизу и сбоку, с расчётом попасть хлоркой в лицо. Хлорка, по моему опыту, не нравится никому.

Он перехватил черенок свободной рукой примерно на середине траектории. Даже не глядя. Просто выставил ладонь, и швабра в неё влетела чётко, как мяч в перчатку вратаря.

Короткий рывок выдернул её из моих рук. Черенок улетел куда-то к стеллажу с лапшой, тряпка шлёпнулась на пачки «Роллтона», и по залу поплыл едкий запах хлорки.

Гость даже не оглянулся. Пальцы на горле не дрогнули ни на миллиметр.

Голова его чуть склонилась к плечу, суставы отозвались резиновым скрипом.

— Обычно Она так и приходит. Ты моргнул, а тебя уже нет. Никто не спрашивает, готов ли ты, доучился ли, закрыл ли смену. Всегда так было. Быстро и внезапно. Я подумал, тебе тоже будет любопытно почувствовать.

Периферийным зрением я видел стеллаж за спиной. Банка с Толяном стояла на своём месте, повёрнутая лицом к стене. Рассол в ней не колыхался.

Толян притворялся огурцом. Ни бульканья, ни «э, братуха». Даже укроп, кажется, замер.

Осуждать не буду. Сам бы притворился.

Рука сама полезла в карман жилетки. Пальцы нашли мультитул, привычный батин подарок. Ноготь нащупал нужную кнопку.

Щелчок лезвия прозвучал громче, чем я ожидал. Гость услышал, но улыбка стала только шире.

Я ткнул. Не глядя, коротко, куда дотянулся, в бок над рёбрами. Так бьют не для того, чтобы убить, а чтобы отпустили.

Лезвие ушло целиком, до самой рукоятки, и это было самое мерзкое. Никакого сопротивления, какое ждёшь от плоти. Словно я воткнул нож в мокрый песок или в ведро с холодным киселём.

Он даже не вздрогнул.

— Вот я был, — сказал Клиент задумчиво. — И вот меня не стало.

Я дёрнул на себя, ткнул ещё раз, повыше, в руку, которая меня держала. Тот же эффект. Сталь вошла в предплечье, как ложка в остывшую манку, и вышла обратно совершенно сухой.

Из дырок ничего не потекло. Плоть просто сомкнулась в месте разреза, будто ил после брошенного камня.

Он даже не посмотрел вниз. Смотрел на меня, чуть склонив голову, словно чего-то ожидая.

Тумблер «Зари» под прилавком, справа, на уровне бедра. До него полметра, и я его не достану, потому что ноги уже не очень стоят на полу. А если бы и достал, толку? Прожектор лупит по фасаду, по улице, по тем, кто снаружи. Внутри зала он ни одной лампы не подсветит. Зато перегорит, и это вычтут из зарплаты. Из моей. Посмертно, наверное.

Мысль пришла тупая и деловая, как всё, что приходит в голову перед концом: интересно, на кого вешают штраф за смерть кассира на рабочем месте. На кассира вряд ли. Хотя с этого Магазина станется.

Гул в ушах сложился в один длинный звук. Стеллажи потемнели по краям, лампы над кассой стали жёлтыми и мутными, как рассол в банке у Толяна.

Сознание начало уплывать…

Глава 18

Духи не перебьют запах гнили

Пространство вокруг просто растворилось, граница между нашим залом и тем миром, откуда он пришел, лопнула, как мыльный пузырь.

И в образовавшуюся брешь хлынул Звук.

Сначала это было похоже на то, как мокрым пальцем водят по краю тонкого хрустального бокала. Тонкий, нарастающий, сверлящий череп звон. А затем он распался на голоса. Их были тысячи. Миллионы. Хор существ с сорванными в кровавые лохмотья связками, которые выли от невыносимой боли, но их крики, сливаясь вместе, складывались в безупречную, математически идеальную мелодию.

И самым страшным был не сам звук. Самым страшным было то, что это оказалось невероятно, парализующе красиво.

Мой внутренний кассир, счёты, здравый смысл, инстинкт самосохранения — всё это просто стёрло в пыль за миллисекунду.

Боль в передавленном горле исчезла. За закрытыми веками разлился ослепительный, обжигающий свет. Какая разница, что будет с Магазином? К чему эти нелепые попытки дышать, если можно просто разжать руки, выдохнуть остатки себя и стать одной крошечной нотой в этой великой песне? Желание просто сдаться, умереть прямо здесь и слиться с этим хором было настолько сладким, что я едва мог сопротивляться.

Мышцы начали расслабляться. Нет… нет… Пошла прочь, Бездна… Я ещё не…

И тут пальцы разжались.

Просто разжались, без объяснений. Пол ударил по коленям, потом по ладоням. Воздух хлынул в горло с таким звуком, будто кто-то продувает засорившийся сифон.

Кашель согнул меня пополам. Каждый вдох обдирал глотку, как тёрка, но, господи, какой же вкусный был этот воздух. Даже с запашком хлорки.

Когда я смог поднять голову, гость стоял посреди зала. Улыбка пропала. Он оглядывался по сторонам, медленно, хмуро, как человек, который зашёл в тёмную комнату и услышал чужое дыхание.

— Зачем ты меня обманул? — спросил он, не глядя на меня.

Я ответил не сразу. Сначала нужно было договориться с лёгкими.

— Я… кхх… не обманывал. Кофе правда горький. Пять… кхе… пятьдесят рублей.

— Ты сказал, что один.

— Я и есть… кхх… один. Я, кот и банка.

Он покачал головой. Складки на шее собрались и медленно разошлись.

— Кот и банка не считаются. Коты вообще наши, всегда были. — Взгляд его скользнул по потолку, по углу над холодильниками. — Нет. В Магазине сейчас ещё кто-то кроме нас двоих. Вот теперь слышу.

Голова его повернулась на такой угол, куда шея живого человека обычно не поворачивается.

— Дышит. Ровно, глубоко. Как спит и снов не видит. И сердце… — Он прикрыл глаза, сначала левый, потом правый. — Бьется медленно. Чьё оно, Денис?

— Холодильник? — предложил я хрипло.

— У холодильника сердца нет. — Он произнёс это с лёгкой обидой, как учитель, которому ученик подсунул глупый ответ. — И это не из наших. Совсем не из наших.

Пару секунд он стоял неподвижно и слушал. Я тоже слушал. Гул витрин, щёлканье остывающей кофемашины, тихий вой Коти из-под нижней полки, где рыжий вжался в бетон. Больше ничего.

— Пожалуй, я поторопился, — сказал он наконец. — Ещё не время.

Он развернулся к двери, и ноги прошлёпали по линолеуму. Сам отодвинул засовы, а ручку он взял так буднично, словно выходил покурить.

С улицы дохнуло красной моросью и мокрой листвой.

На пороге Клиент обернулся. Правый глаз смотрел на меня. Левый слегка уехал к переносице.

— Удачи, Денис. Следующая наша встреча… будет интереснее.

— Не надо интереснее, — выдавил я из-за прилавка. — Мне и так… кхе… нормально было.

Сухой смешок прошелестел под козырьком. Гость шагнул за порог, повернулся к улице и… уткнулся носом прямо в чей-то бюст.

В буквальном смысле. Его лицо оказалось точно на уровне декольте, обшитого чем-то мелко блестящим.

Бюст принадлежал женщине. Точнее, Женщине, вот так, с большой буквы, потому что обычные слова к ней не липли. Она могла занять весь дверной проём, и ещё оставалось впечатление, что проём ей будет маловат.