Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 51

Севастьянов кивал. На «алтарь» он снова не отреагировал никак, зато докопался до того, что я назвал паллету «поддоном» («это разговорное, Кротов, в документации извольте писать грамотно»).

Правило работало безупречно. Что бы там ни сидело в Севастьянове или над Севастьяновым, слово «жертвоприношение» оно принимало как правильный пароль и пропускало дальше.

— Ну-с, — препод наконец откинулся на стуле и снял очки. — Знаете, Кротов, я вами почти доволен. Чувствуется, что вы предмет не зубрили, а щупали руками. Где, если не секрет?

— Подрабатываю в ритейле, Пал Палыч. Ночные смены, приемка товара, работа с… — я на долю секунды запнулся, — специфическим клиентским сегментом.

— Похвально. Практика — лучший преподаватель, после меня, разумеется, — он раскрыл мою зачетку, и я невольно напрягся: не задымится ли.

Не задымилась. Ручка проскрипела по бумаге.

— Зачтено. Идите. И поток мне больше не оживляйте.

— Спасибо, Пал Палыч. Обещаю: всё живое останется за пределами документации.

Внутренний жабо-бухгалтер вскочил на лапы и исполнил победный танец на куче воображаемых монет. Зачет с первого раза, без пересдач, без сожженной зачетки и, что немаловажно, без принесения в жертву чего-либо материального. Идеальная сделка: расходы ноль, приход есть.

На выходе из аудитории я успел увидеть, как к кафедре идет Лера. Спокойная, как удав, и ровная, как стена. За нее можно было не переживать: эта девушка сдавала зачеты аномальному мирозданию с шести лет, Севастьянов на этом фоне тянул максимум на промежуточную аттестацию.

Я вышел в коридор и выдохнул. Здесь дышалось легче, паникой пахло слабее, только у дверей толпились еще не сдавшие, серые, как ноябрьское небо.

Через двадцать минут дверь выпустила Леру. По ее лицу нельзя было прочитать ничего, но зачетку она держала так, как держат оплаченный чек.

— Сдала?

— Естественно, — она пошла рядом. — Три вопроса, два прямых взгляда.

— Временное правило?

— В блокноте, — она не стала отпираться. — Они в нем сами появляются в нужный момент. Почерк старый, чернила выцветшие. У тебя?

— В кармане, — я вытащил свою бумажку и повертел. Надпись, кстати, уже бледнела, выцветая на глазах, как чек из дешевой кассы. — Обрати внимание на формулировку: «на период зачетного мероприятия». Канцелярит. Кто-то очень любит регламенты.

— И этот кто-то заранее знал, кому из аудитории Правило понадобится, — тихо сказала Лера. — Остальные сдавали сами, я следила. Гоша два раза ловил прямой взгляд и никаких жертвоприношений не поминал. И ничего, живой, даже не побледнел.

— Может, для остальных Правило не действует. А может… — я убрал выцветший скотч поглубже в карман, к долларам, — для остальных ставки другие. Мы с тобой, напоминаю, недавно засветились в одном закрытом клубе и планируем нехорошее против местного научного руководителя.

Мы переглянулись.

— Он знает, что мы придем, — сказала Лера. — Ловушка была расставлена точно на нас.

— Или хочет, чтобы мы думали, что знает, — я пожал плечами. — В любом случае, Правила защищают. В моем мире это называется «программа лояльности», и она всегда, запомни, всегда означает, что с тебя потом собираются получить больше, чем потратили.

— Пугающе здравая мысль.

— Я кассир. Мне за здравые мысли премию не платят, но и штрафа пока не выписывали.

Мы шли по коридору «Грошки» мимо стенгазет и расписаний, и я поймал себя на том, что машинально глажу воротник, под которым лежала звездочка с повзрослевшим Ильичом. Значок был гладкий, без рыжей… без налёта.

Значит, прямо сейчас нас никто не ел. По нынешним временам отличный результат для понедельника.

— Какие планы? — сказала Лера.

— Перекусить охота, да булки размять. А ты?

— А я в библиотеку, — она поправила прядь. — Хочу проверить одну вещь про Литейный корпус. Планы этажей за семидесятые годы.

— Только без самодеятельности, — напомнил я. — У нас договор: разведка, план «А», план «Б» и право вето. Никаких «еще пять минуточек» в подвалах.

— Кротов, это моя фраза.

— Вот и приятно вернуть ее владельцу. С сохраненным товарным видом.

Она фыркнула и свернула к переходу в «Литейку». А я пошел к гардеробу, на ходу прикидывая расклад: зачет в кармане, десять тысяч фальшивонастоящих долларов там же, рядом выцветший кусок чужой заботы на малярном скотче.

Живём.

В гардеробе тётя Валя выдала мне куртку с таким лицом, будто расставалась с последним родственником.

Хотелось шаурмы. Я как раз планировал сходить и закупиться до начала следующей пары.

Я накинул куртку на ходу и уже разворачивался к выходу, когда сзади прилетело:

— Денчик! Бро! Стой!

Стас?

Я замер. Мозг отказался на хрен обрабатывать это сочетание звуков. Ещё в пятницу в клубе я был «нищуком» и «Кротом», а теперь… бро?

Путь от нищука до бро я, выходит, проскочил рекордно быстро. Карьерный рост, каким его не видел ни один менеджер по продажам.

Стас догнал меня возле дверей, и я невольно отступил на полшага.

Внешне мажор пытался держать марку. Рубашка расстёгнута ровно на две пуговицы, виниры сияют.

Только лицо у него слегка посерело, глаза налились красным, а укладка сползла набок и торчала, как у человека, который заснул на кафельном полу.

Сладкий запах ударил следом. Дешёвая ваниль, а под ней медицинский спирт, будто больница решила испечь торт и провалила затею. От такого аромата хотелось отойти к окну, но Стас вцепился мне в рукав.

— Объясни, — выдохнул он. — Что за дичь происходит?

— Смотря какую дичь ты имеешь в виду. У нас в универе их малость до хрена ещё с первого курса…

— Да вот эту! — он ткнул пальцем в сторону аудитории, где принимали зачёт. — Почему ты Севастьянову втирал про жертвоприношение, а он это хавал, как дошик? Я сидел, слушал и думал, что у меня отходняк не отпустил. А потом смотрю, вся группа кивает, будто так и надо!

На пальце, которым он тыкал, белел криво наклеенный пластырь. На соседнем ещё один. Я насчитал четыре штуки на одной руке и не стал считать вторую.

— Кафедральный жаргон, — я аккуратно освободил рукав. — Пал Палыч любит, когда студент говорит на его языке. Ты методичку его открывал? Там половина текста про жертвы качеством ради сроков.

— Врёшь.

— Проверь. Стас, у тебя зачёт стоит?

— Стоит, — он сказал это без радости. — Я вообще не помню, что отвечал. Помню, что сел, помню, что встал. Между этим дыра.

— Хо, обычное состояние студента после выходных. Не переживай, у половины потока такая же дыра.

Мы вышли на крыльцо. Ноябрь встретил нас сыростью и трамвайным лязгом, и я с удовольствием вдохнул воздух, в котором не пахло ни паникой, ни ванилью. Стас дёрнулся за мной, как будто его тянуло на верёвке.

— Слушай, — он оглянулся на двери, понизил голос. — Мне после пар на работу.

— Ты работаешь? — я сделал вид, что не понимаю. — С каких пор?

— С субботы, — он дёрнул щекой. — Ты же там был, ты видел. Мне Сергунька фартук выдал и сказал, что я теперь в команде, в воскресенье надо сверхурочно поработать. Я думал, прикол. Пришёл домой, выспался, под вечер решил, что ну его, никуда я не поеду, пусть сами свои стёкла собирают.

Он замолчал и уставился на ступени.

— И?

— И в шесть вечера мои ноги встали и пошли, — сказал он ровно, слишком ровно. — Прикинь, я лежу, сериал смотрю. Потом раз, и я уже стою в прихожей и кроссовки зашнуровываю. А я не хочу их зашнуровывать. Я хочу лежать. А руки шнуруют.

Голос его дал трещину, и он тут же залепил её ухмылкой.

— Доехал до градирни на трамвае. Сам. То есть не сам, но ногами своими. Зашёл, взял швабру. Крот, я хэзэ, как это объяснить, но… я стоял внутри себя, как за стеклом, и смотрел, как мои руки полы моют. Три часа. Они там все стёкла с танцпола вымели, а я в это время думал: интересно, а в туалет они меня отпустят?

— Отпустили?

— В перерыв. По расписанию.