Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 35

Котя смотрел на меня янтарными глазами, и в них читалось: «Оклад мой сосисочный не трогай, остальное делай что хочешь».

— И вот еще, — добавил я. — Если из меня полезет что-то с щупальцами, не ешь это. Даже если оно будет пахнуть сосисками. Особенно если оно будет пахнуть сосисками.

03:32

Я взял ложечку. Рука не дрожала, и я решил считать это хорошим знаком. Капля в ложке чуть заметно колыхнулась, разворачиваясь к моему лицу, как подсолнух к солнцу.

Приятного мало, когда на тебя…. кхм… разворачивается жидкость. Да ещё и, сука, неньютоновская во все поля…

В голове напоследок пронеслось всё, что положено проноситься: Рейвер с его пластиковой катаной, Лера с заводным сердцем, штрих-код на шее Стаса, четыреста двенадцать лет со шваброй. И зарплата вместе с Терминалом второго уровня.

Жаба внутри меня положила лапу мне на плечо и сурово кивнула. Мы были готовы.

Секундная стрелка хронографа доползла до пятидесяти восьми.

Пятьдесят девять…

Экран терминала мигнул зеленым.

03:33

Я закинул каплю в рот.

p.s.: На Бусти (ссылка в примечании к книге) закинул еще пак бонусных Артов для Клуба + в Телеге тоже скоро будет

Глава 9

В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну

Особняк, которого нет на картах

Особняк в это утро гудел, как улей после встречи с медведем.

Гоша тащил через большую гостиную стремянку, семь корзин из-под фруктов и полотенце размером с парус. Корзины он нес осторожно, потому что содержимое огрызалось.

В одной корзине лежали пальцы. В другой шевелились фрагменты рук. Третья, самая беспокойная, была накрыта крышкой и подпрыгивала.

— Тихо, тихо, госпожа Эрранти, — бормотал Гоша в крышку. — Сейчас вас соберут. Уже несут нитки.

Из корзины донеслось приглушенное рычание. Судя по интонации, госпожа Эрранти высказывалась о происхождении Гоши, всей его родни и лично Зеленого Пса. Разобрать слова мешало то, что рот госпожи лежал отдельно, лицом вниз.

…Посреди гостиной, на дубовом столе размером с маленький теннисный корт, Шамхат раскладывала сестру, как пазл на две тысячи деталей.

Работала она вдумчиво, с цыганской иглой в руке и с нескрываемым удовольствием на лице. Нитка тянулась золотая, прочная, из тех, которыми в этом доме зашивали вещи посерьезнее платьев.

— Так, — промурлыкала Шамхат, прикладывая кусок предплечья к плечу. — Это сюда… Нет, погоди. Это, кажется, от бедра. Милая, у тебя все части такие мускулистые, что я пугаюсь немножечко.

Корзина с ртом взорвалась глухим неразборчивым ревом.

— Не ругайся, я стараюсь, — Шамхат сделала стежок. — И не дергайся. Шов пойдет волной, будешь потом полосатая, как зебра. Хотя тебе пошла бы смена стиля.

Кусок предплечья попытался вырваться и уползти. Характер у Эрранти был такой, что им пропиталось каждое отдельно взятое ребро. Пальцы в корзинке пытались сжиматься в кулаки, локоть бодался, а левая ступня уже дважды пнула Гошу.

— Вот же порода, — восхитилась Шамхат, прижимая беглое предплечье коленом. — Тебя даже по кусочкам не собрать без боя. Гоша! Подержи вот это. Оно кусается? Нет, кусается другое. Держи смело.

Гоша взял. По лицу его было видно: двенадцать лет практики, а к некоторым вещам не привыкнуть.

Занятная деталь, которую Гоша старался не разглядывать: срезы на кусках госпожи были неправильные. Ни капли крови, вся она оставалась внутри, будто ей запретили вытекать. Сами срезы блестели гладко и матово, как оплавленный воск.

И пахли куски не железом и не плотью. Тянуло от них дешевым паленым пластиком, как от китайской игрушки, забытой на батарее. И еще чем-то свежим и колким, как воздух после грозы.

Будто рубили госпожу Эрранти не по мясу, а по самой ее идее. По сути.

Шамхат тоже принюхалась, наморщила нос над платком.

— Фу. Милая, от тебя несет игрушечным драконом с рынка. Этой его… палкой. Надо же, горстка пластмассы, а какая глубина среза.

Корзина с ртом издала звук, от которого треснула ваза эпохи Мин в углу.

— Да-да, я поняла, ты его ненавидишь. Лежи ровно.

В другом конце гостиной жизнь текла куда приятнее.

Там, на массажном столе из цельного мрамора, лицом вниз лежала Каруми. Совершенно обнаженная, если не считать трех килограммов браслетов, которые она отказалась снимать даже под страхом складок на коже.

Стесняться было некого. Люди в этом доме проходили по категории «мебель и питомцы», а при питомцах, как известно, можно ходить хоть в чем, хоть без ничего.

Над Каруми возвышалась Илтани.

Старшая Сестра сняла пиджак, закатала белоснежные рукава и разминала сестре плечи с точностью часовщика и хваткой портового крана. Делала она это, разумеется, идеально. Илтани все делала идеально, и получала от этого факта отдельное, глубокое удовольствие.

— М-м-м… — простонала Каруми в подушку. — Сестрица… чуть левее… да-а… Откуда у тебя такие руки, ты же сроду не работала…

— Работала? — уточнила Илтани, вдавливая большие пальцы между лопаток. — Я властвую. В том числе над твоими зажимами. Вот этот, например, сидит тут с падения Ниневии. Распустился. Совсем страх потерял.

Хрустнуло так, что Гоша на стремянке присел.

— А-а-ах! — Каруми выгнулась, браслеты лязгнули. — Ой, мамочки… Сестрица, милая… для новичка ты очень хороша…

Тишина.

Гоша замер на стремянке. Шамхат замерла с иглой. Даже корзина с ртом притихла.

— Для… новичка, — медленно повторила Илтани.

— Я не то имела в виду! — пискнула Каруми, но было поздно.

Илтани наклонилась к самому уху сестры. Пальцы ее легли на две точки у основания шеи, о которых не пишут в учебниках по массажу, потому что учебники пишут смертные, а смертным такое знать рано.

— Сейчас, — прошептала Старшая бархатно, — я покажу тебе, девочка, что такое опыт четырех тысяч лет.

И нажала.

Что было дальше, Гоша предпочел не видеть, поэтому уткнулся лицом в люстру, которую как раз протирал. Судя по звукам, Каруми последовательно прошла стадии удивления, восторга, эйфории и легкой клинической смерти. Стол под ней мелко дрожал. Где-то на втором этаже сами собой распустились орхидеи Шамхат.

— Беру… свои слова… обратно… — прохрипела Каруми через минуту, стекая по мрамору. — Ты богиня. Всегда была. Прости, я дура.

— Разумеется, — согласилась Илтани и невозмутимо перешла к пояснице.

В ногах у Каруми расположилась Экемми. Стопами сестры она занималась лениво, вполсилы, потому что основное ее внимание было занято завтраком.

Завтрак стоял рядом на коленях. Мужчина лет сорока, в костюме, со стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова его находилась аккурат на уровне колена Экемми, что было удобно.

Экемми размяла Каруми пятку, вздохнула и запустила руку мужчине прямо в макушку. Рука вошла легко, как в теплую воду.

— Июль девяносто восьмого… — пробормотала она из глубин мехового воротника, пошарив. — Дача, речка… ага, вот.

Из головы слуги она извлекла горсть черешни. Спелой, темной, с капельками влаги на боках.

Мужчина вздрогнул и тихо забормотал:

— Наша Таня громко плачет… уронила в речку мячик…

— Тише, тише, — Экемми забросила черешню под воротник и с наслаждением захрустела. — Тише, Танечка, не плачь.

Слуга затих. Экемми брезгливо вытерла пальцы о его волосы, снова запустила руку и достала персик. Целый, бархатный.

Посмотрела на него скептически, перевела взгляд на разомлевшую Каруми. Тяжело, мученически вздохнула, как человек, отдающий почку.

— На, — буркнула она, протягивая персик. — Только не чавкай. И это последний, у него там дальше одна ипотека.

— Ты прелесть, — Каруми впилась в персик, позволяя сестре кормить себя. — М-м, восемьдесят девятый год?