Я вернулся за тобой (СИ), стр. 27
— Целься. Мушка в прорези, банка над мушкой. Видишь?
— В-вижу...
— Заикаешься.
— Не заикаюсь!
— Ага. Выдохни, Алёна. Медленно. И на выдохе — плавно тяни. Не дёргай, а тяни. Как будто...
Я не узнаю, как будто что.
Потому что я дёргаю.
Выстрел бьёт по ушам, отдача толкает меня назад — прямо в его грудь, его рука мгновенно ложится мне на живот, прижимая, фиксируя, и банки на заборе остаются стоять как стояли. Все пять. Целёхонькие.
Зато у меня внутри — не целёхонько. У меня внутри всё обрывается и падает куда-то вниз, к тому месту, на котором сейчас лежит его широкая горячая ладонь.
— Куда ты стреляла? — интересуется Романов мне в макушку. — В ворону? Так они уже улетели все. От греха.
— Я... отдача...
— Отдача, — соглашается он. И не убирает руку с моего живота.
Секунда. Две. Три.
Мышцы под его ладонью подрагивают, и я знаю, что он это чувствует. Не может не чувствовать. Так же, как я чувствую, что его грудная клетка за моей спиной поднимается уже не так размеренно, как в начале.
— Ещё раз, — говорит он наконец. Голос ниже на полтона.
Рука с моего живота уходит — медленно, будто нехотя, — и возвращается на мою кисть.
— Выдох. Плавно. Не дёргай.
Выдох. Мушка. Банка. Его пальцы поверх моих. Плавно...
Выстрел.
Мимо.
— Ещё.
Выстрел. Мимо. Банки, по-моему, уже откровенно надо мной смеются.
— Может, у меня просто нет способностей? — я опускаю пистолет, и Романов тут же поправляет мою руку, направляя ствол в землю. — Может, есть люди, которым не дано? Вот я, например. Я зато конспекты пишу красиво.
— Конспектом будешь отбиваться? — хмыкает он. — Не неси чушь. Дыши. Ты в момент выстрела зажмуриваешься.
— Неправда!
— Правда. Оба глаза закрываешь. Стреляешь по памяти, как экстрасенс. Смотри на банку, Алёна. Не на пистолет, не на руки. На цель. И тяни на выдохе.
Он снова накрывает мои руки своими. Снова его дыхание — у виска. Снова его грудь — за моей спиной, и я уже почти привыкла, почти, если не считать того, что колени у меня какие-то не мои.
Выдох.
Смотрю на банку. Только на банку. Средняя, с выцветшей этикеткой, стоит чуть косо...
Тяну.
Выстрел — и жестяной звон!
Банка кувыркается с забора и улетает в смородину.
— Я попала! — ору я раньше, чем успеваю подумать. — Илья! Я попала! Ты видел?! Я в неё попала!!
Разворачиваюсь на месте — резко, всем корпусом, с пистолетом в руках...
И на автомате оказываюсь пойманной: одна его рука перехватывает мои запястья, уводя ствол в сторону и вниз, вторая ложится на талию. И вот мы уже стоим лицом к лицу. Вплотную. Моё запрокинутое лицо — напротив его, опущенного.
— Первое правило, Одинцова, — говорит он тихо. — Ствол смотрит туда, где нет людей.
— Прости, я...
— Опасная ты женщина, Одинцова.
Всё.
Я забываю про пистолет. Про банку. Про первое правило и про все остальные правила тоже.
Женщина.
Не «Аленёнок». Не «мелкая коза». Не «ребёнок», не «соплюха», не «дурочка с оленьими глазами».
Женщина.
Слово падает куда-то в самую середину меня и разгорается там медленным жаром. Я смотрю в его глаза — серо-голубые, с серыми крапинками на дне радужки — и вижу, что он тоже понял, что сказал. Понял — и не забирает обратно.
Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Через футболку я чувствую каждый из них. Пять точек, в которых плавится кожа.
— Патроны кончились, — говорит он совсем не про патроны.
— А... да... наверно... — отвечаю я тоже не про них.
Он забирает у меня пистолет — аккуратно, палец за пальцем разжимая мою хватку, и от этого простого движения у меня по позвоночнику стекает горячая волна. Ставит на предохранитель. Убирает в кобуру.
И отступает на шаг.
Ну конечно. Как вчера. Дошёл до какой-то своей внутренней черты — и назад. Как будто у него там, внутри, натянута сигнальная лента: «Стой. Проход запрещён».
Интересно, что там, за этой лентой. И почему туда нельзя мне.
— На сегодня всё, — Романов подбирает с земли пустой магазин. — Из четырнадцати — одно попадание. Стрелок из тебя пока как из меня балерина, но для первого раза сойдёт.
— Между прочим, я поразила цель, — задираю подбородок.
— Между прочим, цель была консервной банкой и не двигалась.
— Между прочим, некоторые вообще ни одной банки в жизни не сбили.
— Между прочим, некоторые в армии по мишеням отстрелялись на годы вперёд... — он вдруг осекается на полуслове.
Потому что из кармана его штанов раздаётся вибрация.
И тут моя эйфория от сбитой банки делает финт, которого я сама от себя не ожидала.
— Твоя женщина, наверно, — вылетает из меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. — Соскучилась.
Романов медленно поднимает на меня взгляд. Одна бровь ползёт вверх, а на щеках предательски намечаются ямочки.
— Моя... кто?
— Никто, — разворачиваюсь к забору и делаю вид, что мне жизненно необходимо рассмотреть оставшиеся четыре банки. Щёки горят так, что об них можно прикуривать. Господи, Одинцова, ну кто тебя за язык тянул?!
Он смотрит на меня ещё секунду — я чувствую этот взгляд лопатками, — а потом достаёт телефон. Бросает взгляд на экран.
И его лицо меняется. Мгновенно. Как будто по нему провели невидимой ладонью и стёрли всё живое. Ямочки, усмешку, тепло в глазах — всё. Остаётся серый камень.
— Я отойду, — бросает он и, не дожидаясь ответа, идёт в сторону дома.
Говорит тихо. Слишком тихо. Я не слышу ни слова — только интонацию, ровную и рубленую, как стук ножа по разделочной доске. Его спина каменеет с каждой секундой разговора. Плечи, лопатки, шея — всё превращается в монолит.
Полторы минуты. Может, две.
Потом он убирает телефон и какое-то время просто стоит, глядя в забор. Я вижу, как под его скулами ходят желваки.
— Что-то случилось? — не выдерживаю, когда он возвращается.
— Нет.
— Илья.
— Что?
— У тебя лицо... другое.
— Лицо как лицо, — он проходит мимо меня и начинает собирать с земли стреляные гильзы. Одну за другой. Методично.
— Это было связано с Мишей? С теми людьми? Если это касается меня, я имею право...
— Не твоя забота, — обрубает он, не поднимая головы.
— Как это не моя?! Всё, что...
— Алёна, — он выпрямляется, и я натыкаюсь на его взгляд. Тяжёлый, глухой, закрытый на все замки. — Не. Твоя. Забота. Когда будет что-то, что тебе нужно знать, — узнаешь первой. Слово даю. А пока — иди умойся, у тебя всё лицо в копоти от пороха. Обед скоро.
И столько в этом голосе окончательности, что все мои заготовленные возражения рассыпаются, не дойдя до языка.
Я разворачиваюсь и иду к дому. На полпути оборачиваюсь.
Романов стоит на месте и смотрит куда-то поверх забора. В одну точку. Сжатая в кулаке горсть гильз тихо позвякивает — он перекатывает их в пальцах, как чётки.
И почему-то от этой картинки у меня внутри становится тревожно. Как будто где-то далеко, за пределами этого участка, этого посёлка, этого нашего странного заколдованного мирка, что-то сдвинулось с места. Что-то большое и тёмное.
И оно движется сюда.
За ужином он почти не разговаривает. Отвечает односложно, смотрит в тарелку, дважды выходит на крыльцо со своими сигаретами. Я делаю вид, что не считаю. Я считаю.
И мысли мои, как назло, ходят по кругу, по одному и тому же проклятому маршруту: звонок — его каменное лицо — «не твоя забота». А что, если это правда она звонила? Та женщина? Что, если они поругались, и поэтому он такой? Что, если он завтра опять уедет «по личным делам», а я опять буду сидеть тут и...
Стоп. Одинцова. Тебе-то что?
А вот что-то. В том и проблема, что что-то. Оно сидит под рёбрами, это «что-то», и ноет, как больной зуб.
А ночью мы, как всегда, ложимся в одну кровать.
«Порядок не менялся» — так он это называет. Я уже даже не спорю. Более того — и это самое постыдное — где-то очень глубоко, там, куда я стараюсь не заглядывать, я этому порядку рада.