Я вернулся за тобой (СИ), стр. 26

И я забываю всё.

Всё, чему он учил меня последний час. Куда бить. Как выворачиваться. Как дышать — вот это в первую очередь.

— И что ты будешь делать? — спрашивает он.

Голос у него уже не тренерский. Ниже. Глуше.

— Я... — облизываю пересохшие губы, и его взгляд тут же падает на мой рот. Прилипает. — Я не знаю...

— Плохо, — говорит он. Но не отстраняется.

Мы просто лежим. Он — сверху, я — вжатая в траву его весом. Его пальцы кольцами сжимают мои запястья, и я чувствую, как под ними колотится мой пульс. Бешено. Позорно. Выдавая меня с потрохами.

Сумерки сгущаются. Где-то стрекочут кузнечики. Пахнет скошенной травой, вечерней сыростью и им — этим его мускусным запахом, от которого у меня внутри всё скручивается в горячий тугой узел.

Его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Серо-голубые глаза с серыми крапинками кажутся сейчас почти чёрными — зрачки расползлись, съедая радужку. Он смотрит на меня так, что у меня немеют кончики пальцев. Смотрит на губы. Потом в глаза. Потом снова на губы.

Сердце барабанит так, что, наверно, слышно в соседнем посёлке.

Сейчас. Сейчас что-то произойдёт. Я не знаю что, но воздух между нами звенит, как натянутая струна, и если он опустится ещё хоть на сантиметр...

Хочу, чтобы опустился.

Осознание бьёт меня как током. Я хочу. Хочу, чтобы этот грубый, невыносимый, опасный мужчина, который держит меня взаперти, и о котором я не знаю ничего, кроме имени с армейского жетона...

Он резко выдыхает через нос. Жёстко, как будто злится. И одним движением поднимается на ноги, оставляя меня лежать на траве.

— На сегодня хватит.

Голос — как дверью хлопнули.

— Через полчаса ужин. И душ прими, ты вся в траве.

Разворачивается и уходит в дом, на ходу подхватывая с перил свою футболку. Дверь за ним закрывается — не хлопает, но как-то очень окончательно.

А я остаюсь лежать на остывающей траве. Смотрю в темнеющее небо, на котором проступают первые звёзды, и слушаю, как бешено, гулко, совершенно неприлично колотится моё сердце.

Запястья горят там, где были его пальцы. Между лопаток — трава. А внизу живота — тяжёлое, тянущее, незнакомое, чему я даже названия подобрать не могу. Точнее, могу. Просто боюсь.

Поднимаю руки и смотрю на свои запястья в сумерках. На них наверняка останутся лёгкие следы. И самое ужасное — где-то на самом дне себя, в том месте, куда я стараюсь не заглядывать, я этому рада.

Молодец, Одинцова. Просто блестяще. Попросила научить тебя защищаться — от кого, спрашивается? От него? Так вот новость: от него никакие приёмы не помогут.

Потому что от человека, к которому тебя тянет, как к магниту, не существует самообороны.

Я сажусь на траве, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

Кажется, у меня очень большие проблемы. И зовут их Илья Романов.

Глава 30

Алёна

— Подъём, Одинцова. Жду тебя во дворе через десять минут.

Одеяло безжалостно стягивают с меня вместе с остатками сна. Я подскакиваю на постели и хлопаю глазами, глядя на стоящего надо мной Романова. Одетый, бодрый, от него пахнет зубной пастой и улицей. Сколько вообще времени?

— К-куда через десять минут? — сиплю спросонья.

— Увидишь. И штаны надень, которые не жалко. Хотя стоп, — на его щеках проступают ямочки, — у тебя после вчерашней тренировки других и не осталось.

Разворачивается и выходит, а я сижу посреди смятой постели и пытаюсь собрать мысли в кучу.

Вчерашней тренировки.

Ну спасибо, что напомнил. А то я всю ночь только о ней и думала. О мокрой траве под лопатками, о его пальцах на моих запястьях и о том, как он смотрел на мои губы, а потом встал и ушёл, как будто выключили свет.

Я потом полночи лежала на своей половине кровати, вытянувшись в струнку, и слушала его ровное дыхание. И злилась. На него — за то, что дышит так спокойно. И на себя — за то, что мне это дыхание не даёт заснуть.

А ещё — и это самое противное — где-то между траекторией его взгляда и стуком моего сердца в голову опять влезла она. Женщина. Та самая, к которой он ездил «удовлетворять низменные инстинкты». Интересно, с ней он тоже вот так... валил её на траву? Нависал? Смотрел на губы?

Молодец, Одинцова. Докатилась. Ревнуешь человека, который держит тебя взаперти, к женщине, которую ты в глаза не видела. Обижаешься на тюремщика за то, что он тебя НЕ поцеловал. Ты слышишь себя вообще?

Натягиваю спортивные штаны с зелёными разводами от травы и спускаюсь вниз.

Романов ждёт меня на дальнем краю участка, за баней. Там, где забор упирается в старые кусты смородины, а земля утоптана до состояния бетона.

На перекладине забора выстроились в ряд пустые жестяные банки. Пять штук. Как солдаты на плацу.

А в руках у Ильи — пистолет.

Я торможу на полушаге, и сердце привычно дёргается. К оружию у меня отдельная «любовь». Ещё со двора моего дома, где дуло упиралось мне в горло.

— Не бледней, — Романов перехватывает мой взгляд. — Сегодня он на твоей стороне.

— В смысле?

— В прямом. Раз ты у нас любительница хвататься за стволы, — на меня выразительно смотрят, и я вспыхиваю, вспоминая, как наставляла на него трясущийся пистолет, — будем учиться. Правило помнишь?

— Какое правило?

— Взяла пистолет — стреляй, — говорит он и протягивает оружие мне. Рукояткой вперёд.

Смотрю на пистолет. Потом на Романова. Потом снова на пистолет.

— Ты... даёшь мне в руки заряженное оружие? — уточняю осторожно. — Мне? Человеку, который сбежал от тебя позавчера через яблоню?

— Яблоню я срубил.

— Я серьёзно, Илья. А вдруг я в тебя выстрелю и убегу?

— Ну попробуй, — пожимает плечами так буднично, как будто я предложила ему чаю. — Только учти: стрелять ты не умеешь, бегаешь медленно, а местность не знаешь. Я это к чему. Шансов у тебя ноль, а вот выпорю я тебя уже без разговоров.

— Ты невозможный, — выдыхаю.

— Я предусмотрительный. Бери давай. Он не кусается.

Беру. Пистолет тяжёлый и холодный, и ладонь у меня сразу становится влажной. В прошлый раз я держала его так же — двумя руками, намертво, до боли в пальцах.

— Так. Первое, — Романов встаёт рядом, и его голос меняется. Уходят подколки, остаётся что-то ровное, командное. — Ствол всегда смотрит туда, где нет людей. Всегда, Алёна. Даже если ты уверена, что он разряжен. Даже если ты его только что сама разрядила. Поняла?

— Поняла.

— Второе. Палец на спусковой крючок кладёшь только тогда, когда решила стрелять. До этого — вот сюда, на скобу. Решила — значит стреляешь. Не решила — не трогай. Пистолет — это не аргумент в споре и не пугалка. Это приговор. Усвоила?

— Усвоила...

— Вот и славно. А теперь — стойка.

И начинается.

Ноги — не так. Плечи — не так. Локти — «ты что, в теннис играешь?». Хват — «это пистолет, а не букет, не души его».

Я пыхчу, злюсь, переставляю ноги, а банки на заборе смотрят на меня с издевательским равнодушием.

— Безнадёжно, да? — бурчу после десятой поправки.

— Почему безнадёжно. Вчера ты и стоять не умела. Прогресс на лицо, — он обходит меня по кругу, как скульптор — сырую глину. — Так. Всё, хватит мучиться. Проще показать.

И он встаёт мне за спину.

Вплотную.

Я перестаю дышать ровно в ту секунду, когда его грудь прижимается к моим лопаткам. Он большой и горячий, как печка, и я вся помещаюсь в него, как в нишу. Как будто эту нишу под меня вырезали.

— Руки, — командует над макушкой.

Его ладони накрывают мои. Обе. Сверху. Широкие, шершавые, со сбитыми костяшками — я чувствую каждый миллиметр этих ладоней так, будто у меня на коже нервных окончаний раз в десять больше, чем положено по анатомии.

— Не сжимай так, — его дыхание шевелит волосы у меня на виске. — Держи плотно, но не дави. Он не убежит.

Легко тебе говорить. У меня сейчас всё тело — один сплошной зажим. Потому что твой подбородок почти лежит на моей макушке, твои руки обнимают мои, и в этом положении мы стоим ближе, чем танцуют медленный танец.