Вторая жена поневоле (СИ), стр. 7

Он задержал на мне долгий, тяжелый взгляд и сказал:

— Это единственный способ защитить тебя и детей. Возможно, если бы я тогда дал денег Мухтару, он был бы жив и у мальчиков был отец. Это одна из причин.

Меня затрясло. Наверное, он чувствует свою вину за то, что случилось, но он здесь ни при чем. Мухтар так жил…

— Вы не виноваты в его смерти.

— Не виноват, — согласился он. — Но сейчас я хочу, чтобы его дети жили лучше, а не в бедности, Асель. Я не хочу, чтобы они бесцельно шатались по улицам и дрались, как беспризорные волчата. У них должно быть другое будущее. И будет.

— Но вы ведь можете просто нам помочь? — спросила я в лоб. — Без этого? Зачем нам делать никах?

Алихан долго молчал, не сводя с меня тяжелого, испытующего взгляда.

— Если ты станешь моей женой, тебя больше никто не тронет. Не посмеет, потому что будут знать, чья ты жена. И тебе не придется краснеть перед детьми за слова.

Последнее заявление полоснуло больнее любого оскорбления. Я невольно опустила взгляд. Кайнага сказал именно то, чего я боялась больше всего. Если он говорил с участковым, значит, знает, как назвал меня соседский мальчик.

К сожалению, в такой реальности живут мои дети. И как бы я ни билась, изменить её у меня пока не получается. Сил уже не осталось, я выдохлась, подняла с пола сумку и сказала ему, стирая слезы ладонью:

— Я хочу уйти. Мне надо к Арману.

И вот я здесь, у постели сына, думаю о его предложении, о настоящем и будущем, о том, что я могу им дать, и готова ли я пойти на жертвы ради нашей сытой жизни. Готова ли я переступить через себя и свои принципы? И что страшнее: предать себя, стать причиной несчастья другой женщины или лишить детей будущего?

Но за этими вопросами я упустила главное: если кайнага хочет взять меня второй женой, что он вкладывает в это помимо помощи детям?

Глава 7.

Неделю спустя

— Что тебя тревожит, кызым? Ты как вернулась из больницы, сама не своя?

Раушан-тате зашла ко мне, будто почувствовав, что этой душной ночью я не сплю. Арман и Омар наконец дома, со мной. Первый пока больше лежит и встает, опираясь на здоровую ногу. Второй был сильно обижен на меня, после приезда из аула несколько часов не разговаривал, а потом сказал, что больше никогда туда не поедет. День был суматошный, и, когда они уснули, я вздохнула с облегчением, вышла во двор и села за старый деревянный стол с выцветшей клеенкой в синий цветочек. Там меня и застает Раушан-тате.

— Ой, тате, — уныло качаю головой. — Столько всего случилось, и я не знаю, что мне делать.

— По поводу? — сев напротив меня, она кладет руки на стол. Лампочка над нашими головами тускло освещает лица. Это, наверное, самая жаркая южная ночь, и нам обеим не до сна.

— Меня поставили перед выбором, — признаюсь ей. — Я могу отказаться. Я должна отказаться, но… с другой стороны, я чувствую, что не справлюсь одна. Делает ли это меня плохим человеком?

— Видно, это сильно тебя тревожит и гложет, — посмотрев на меня добрыми глазами, говорит хозяйка.

Ее мне сам Аллах послал. Когда я только устроилась в ателье на барахолке, ко мне забежала Раушан-тате и привела клиентку подшить джинсы. Да, она торгует ими на рынке и иногда отправляет ко мне своих покупателей. Она же сказала, что у них с мужем пустует времянка, и за символическую плату впустила нас.

И вновь я вздыхаю безнадежно. Мне нужно выговориться, облегчить душу, спросить совета у той, кому я сейчас доверяю больше всех. Поэтому я рассказываю Раушан-тате о предложении кайнага Алихана. Она внимательно слушает, задает встречные вопросы, ахает и качает головой.

— Ты права, — заключает она в итоге. — Непростой выбор. Я бы сказала, невозможный.

Раушан-тате молчит некоторое время, глядя на меня своими проницательными глазами. Лампочка над столом тихо жужжит, ночные цикады трещат в траве, а воздух такой густой, что давит на виски.

— Кызым, — наконец говорит она, наклоняясь ближе. — Я не буду тебе рассказывать сказки про легкие пути. Жизнь вдовы — не сказка. Ты молодая, красивая, с двумя мальчишками на руках. И этот мир не всегда добр к таким, как ты.

Она кладет свою теплую, шершавую от работы ладонь поверх моей. От этого простого прикосновения становится чуточку легче, будто кто-то разделил хотя бы часть тяжести, но внутри шторм не утихает.

— Судя по тому, что ты рассказала, твой кайнага — человек серьезный, уважаемый и богатый. Если он предлагает аменгерство по-настоящему, с никахом, отдельным домом и заботой о мальчиках, — это не просто слова. В нашем обычае это защита. Наши предки ведь не просто так этот обычай придумали. Тогда женщина одна в степи не выживала. Поэтому брат умершего и брал ответственность на себя, чтобы дети оставались в своем роду, а вдова не пошла по чужим людям. Но да, часто женщины становились вторыми женами, если брат уже был женат.

— Сестра моей бабушки так вышла замуж после войны, — скромно шепчу я.

— Пфф, — улыбается Раушан-тате. — Моя мама так вышла замуж за моего отца. Первый мамин муж — мой дядя — ушел на войну в двадцать пять. Похоронка пришла на него в сорок четвертом. Она жила с ата-ене (свекрами ), у которых еще один сын не дошел до Берлина — вернулся раненым. Пока в себя пришел, аксакалы подсуетились и велели ему взять вдову брата. Как мама не хотела! Как она плакала, говорила даже такие ужасные вещи, что в речке утопится. Любила погибшего мужа, а детей тоже двое осталось. Но время шло, и она приняла свою судьбу, вышла замуж. Потом, через время, один за другим дети пошли: мальчик, девочка и снова девочка — я, самая младшая. Папа у меня был хорошим человеком, и прожили они вместе хорошо, в уважении.

— А любовь? — с грустью спрашиваю я.

— Мама папу полюбила не сразу. Но он был семьянином, рукастым, сильным. Трактористом в колхозе работал до самой пенсии. А так… время такое было тяжелое. Мужчин мало после войны, жизнь тяжелая. С нынешней, конечно, не сравнишь. Сейчас возможностей куда больше. Знаешь, сколько мама в свое время от соседок наслушалась? Мол, мы одни детей поднимаем без мужей, а ты самый легкий путь выбрала, снова замуж выскочила. Только никто же не знает, что в душе у человека творилось и творится. Кто не без греха, тот пусть первый бросит камень, говорят. Если твой кайнага тебе это предложил, значит, он уже все обдумал. Дети останутся в роду отца. Арман и Омар будут расти с дядей, который видит в них свою кровь. Эта мысль и была заложена в обычае.

К горлу подступают слезы, но я поднимаю глаза и смотрю на лампочку, чтобы сморгнуть их.

— Но его жена, тате… Как я смогу смотреть ей в глаза? Я не хочу быть токал, которая разрушает чужой дом.

Раушан-тате вздыхает, качает головой и проводит рукой по своим седеющим волосам.

— И здесь ты права. Вторая жена — это всегда разлучница. Для первой — унижение, для тебя — вечная тень. Но послушай меня внимательно. Если Алихан говорит, что поговорит с ней сам и купит вам отдельный дом, значит, он не хочет скандала под одним шаныраком. Ты же видишь и слышишь: на юге многие так живут. Да что на юге? Говорят, в Алматы и Астане таких немало. Не все счастливы, но живут. Некоторые жены даже находят мир, другие… уходят в себя и молчат. Ты не можешь решить за нее. Это его ответственность.

Его ответственность… А моя? Я буду той, кто примет эту боль. Каждое утро я буду просыпаться и знать, что где-то есть женщина, которая ненавидит меня. А мальчики? Что они подумают, когда вырастут и поймут? Что мама продалась за крышу над головой? Или что мама спасла их? Я разрываюсь. Одна часть меня кричит «нет», цепляется за гордость. Другая шепчет: посмотри на Армана, на его перевязанную ножку, на то, как Омар прижимается ко мне по ночам. Ты уже выбираешь каждый день, кого кормить первым, с кем сидеть в больнице. Разве это не предательство одного ради другого?

— А теперь о тебе. Ты говоришь, что не любишь его. Это честно. Но ты рассказывала, что и мужа не любила.