Вторая жена поневоле (СИ), стр. 37

— Мне похуй.

— Сейчас похуй. А завтра нет.

Смотрю на него и ненавижу, понимая, что он прав. Санжик - мой однокурсник с Нархоза[11] . Он - алматинец, я - парень с юга, который жил в общаге и подрабатывал на стройке, чтобы выжить в большом городе. Там я многому научился и предложил Санжару заработать. Мы начали левачить и делать тротуарную плитку на заднем дворе его дома. Батя Санжара, увидев наши старания и первые деньги, продал ради нас свою Мазду. Мы взяли на них оборудование, и дело пошло. Так пошло, что бате потом Мерина[12] подарили. Он плакал от счастья.

— Вернешься, разберешься, — сказал друг, ставший за этим годы моим названным братом. — Но если сейчас сорвешься, ты ничего уже не изменишь. Только еще одну жизнь угробишь. Свою.

Не знаю, мозги он мне промыл или просто дал направление всей ярости, которая во мне тогда сидела. Но на следующий день я снова был в строю и больше не пил.

Санжар сказал тогда, что влюбленный волк уже не тигр. И нахрен все эти байки про любовь.

Я работал с остервенением с утра до ночи. Мы выжили в новой столице, потом наконец вернулись в Алматы, который по-прежнему был крупнейшим городом страны и кормилицей.

Больше нас никто не посмел тронуть, да и времена постепенно изменились.

Когда наконец приехал в Шымкент, первым делом отправился к родителям. Во дворе встретила мать. Плакала, причитала, что исхудал, а у отца сердце болеть стало.

Проходя мимо кухни, я увидел Аселю. Она стояла у стола и резала хлеб. В домашнем платье, с платком на голове. Живот уже заметный. Двойня, как потом сказали.

Я остановился в дверях, а она подняла голову и посмотрела на меня уставшими, потухшими глазами.

Я ждал хоть чего-нибудь: удивления, узнавания, улыбки, но не получил ничего.

— Асель, — позвала мать. — Чай поставь. Старший сын приехал.

— Хорошо. Здравствуйте, кайнага.

— Здравствуй, Аселя.

Она меня не узнала. Прошла мимо с чайником, даже не задержав взгляд. Я смотрел на нее и понимал, что меня для нее никогда не было.

Мужик из кафе, которого она даже не помнила.

А я вот не забыл.

Хотя Муха и Асель не жили с родителями, а только приезжали на выходные, мать гоняла ее постоянно. То чай не тот, то тесто неправильно раскатала, то медленно, то быстро.

Аселя молчала. Меня это бесило сильнее, чем если бы она огрызалась.

Однажды мать опять начала:

— Сколько можно тебе говорить…

— Мам.

Она обернулась.

— Что?

— Полегче с ней.

Мать аж опешила.

— Что значит полегче?

Аселя замерла возле мойки с тряпкой в руке.

— Беременная она. Полегче, говорю, — твердо повторил я.

— Я же ее не бью.

— И не смей, я сказал. Ничего не говори ей больше. Ни в моем присутствии, ни без меня.

Мать потом обиделась на меня, не понимая, почему я заступаюсь за нее. При мне уже не дергала ее.

С Мухтаром я поговорил вечером, найдя его в кафе, где он сидел с друзьями. Выдернул на улицу и избил. Спрашивал только: зачем? Почему? А он ответил: захотел ее, но она так, ничего особенного.

Тогда я схватил его за грудки и швырнул в стену. Оставив на асфальте, сел в машину и уехал ночью в Алматы.

Больше я с ним не пересекался. Мухтар умер для меня еще тогда.

Через несколько лет он пришел просить денег для какой-то своей новой авантюры. Я ему прямо сказал, что это херня и никакого бабла он не получит. Обиделся, орал, что я ему так отомстить хочу, племянников по миру пускаю.

А я для себя решил уже давно, что в их семью лезть не буду. Тем более у меня уже была молодая жена.

Через несколько месяцев потом он умер. Когда сообщили, я долго сидел в машине. Не плакал, просто смотрел в лобовое стекло и думал о том, что должен чувствовать брат, когда умирает брат.

Боль? Она была, но где-то глубоко.

Но еще было чувство вины, что я мог как-то его исправить, наставить, но оборвал все связи.

На похоронах оказалось, что он многим должен. Закрыл долги, сказал Аселе открыть счет, куда буду деньги для племянников пересылать. Меня снова ждала столица и большой контракт. Его нельзя было оставить без контроля.

Я опять выбрал дело.

Наверное, поэтому сейчас особенно мерзко вспоминать, сколько раз я выбирал не ее. И сейчас все повторяется.

Я не мог снова потерять Аселю, особенно когда узнал, что дружки Мухтара ее караулят. Я должен был защитить женщину и детей, поэтому пошел на крайние меры. Нашел лазейку и не дал ей выбора.

А ведь снова все дело в бизнесе. И в Зарине, которая решила нарушить все наши договоренности.

Открываю глаза. За окном уже светлее.

Аселя шевелится, но не просыпается. Тонкие пальцы чуть сгибаются на моей груди. Накрываю ее ладонь своей и вновь чувствую непреодолимое желание снова быть с ней.

Под тонкой тканью сорочки мягко поднимается и опускается ее красивая грудь. Длинные ресницы чуть дрожат, губы слегка приоткрыты во сне. Моя Аселя. Всё, что я когда-то потерял, и всё, что теперь держу в руках так крепко, будто боюсь, что она снова исчезнет.

Кровь стучит во мне тяжелым молотом и горячая разгоняется по венам. Я больше не могу ждать и просто смотреть.

Пальцы скользят по её плечу, спускаются ниже, обводят мягкую линию ключицы. Кожа шелковистая и такая нежная, что я зубы сжимаю, лишь бы и дальше быть ласковым, а не жестким. Хочу ее безумно.

Прижавшись губами к макушке, вдыхаю, как псих, аромат волос. Дурею от него. Так пахнет женщина, которую любишь и желаешь. Только ни одну женщину до нее так обнюхивать не хотелось. Я как преданный пес со своей хозяйкой. А она такая маленькая, тонкая и хрупкая рядом со мной. В первый раз боялся раздавить.

Желание пульсирует внизу уже слишком сильно. Кладу ладонь на ее лицо и большим пальцем кожу поглаживаю.

Аселя шевелится во сне и медленно открывает глаза. Встретив мой голодный взгляд, блаженно улыбается. Я понимаю сейчас, что за эту улыбку готов убить.

— Привет, — все еще сонно бормочет она и нежится в моих руках.

Еще сильнее челюсть сжимаю.

— Привет, — выходит слишком хрипло, но она улыбается, тянется ко мне и пальцами проводит кончиками по скуле и бороде.

И вот здесь я теряю контроль над собой. Целую ее, наверное, слишком грубо, опускаю руку на ее бедро и закидываю ногу на себя. Аселя тихо охает, но не протестует, а смотрит из-под опущенных ресниц. Так смотрит, что взорвусь сейчас.

Край сорочки задрался, открыв смуглую ягодицу. Накрываю ее ладонью, сжимаю и слышу сладкий стон. Она голову запрокидывает, открывая шею для поцелуев. И я спешу туда, к ее медовой коже. Вкусная какая, везде вкусная.

Через несколько минут уже нависаю над ней. Ночнушка мешает, и, стянув ее, отбрасываю к чертям. Теперь передо мной только она: обнаженная, горячая, любимая настолько, что я схожу с ума.

Ее упругая, совершенная грудь идеально ложится в ладонь. Большим пальцем медленно кружу вокруг темного соска, чувствуя, как он твердеет. Наклонившись, касаюсь губами второго. Пока ласкаю ее так, Аселя обнимает мою голову руками, гладит по волосам и шепчет слова, от которых сильнее возбуждаюсь.

— Алихан, войди, пожалуйста…

Услышав ее просьбу, отстраняюсь и смотрю в глаза.

У нас была уже не одна ночь, но впервые она просит об этом сама. Мажу по ней затуманенным взглядом, поглаживая тело ладонями. Длинные черные волосы разметались по подушке, на щеках играет румянец, а глаза прозрачные, полные тайны.

Раздвинув ее колени, накрываю ее собой и, контролируя себя, толкаюсь вперед и вхожу. Аселя тут же навстречу тянется, обнимает, согревая кожу учащенным дыханием.

Каждое движение вглубь отдается волной удовольствия, что поднимается от паха к затылку. Пальцы впиваются в чувствительную кожу на бедрах. Наше единение и ее отдача срывают крышу и несут вперед. И вдруг, забыв обо всем на свете, я выдыхаю в ее губы:

— Люблю...

Она замирает подо мной, распахивает глаза и хмурится.