Вторая жена поневоле (СИ), стр. 33

Опомнившись и раскрасневшись, захожу в дом и накрываю на стол, отгоняя видения. Да только уже не повернуть время вспять.

Этой ночью Алихан снова остается у нас. Мы ужинаем, я мою посуду, он с детьми возится в комнате. В девять я укладываю их спать и к тому моменту замечаю, что он в своей комнате. Подойдя ближе, замечаю, что дверь приоткрыта, а он ходит по спальне, говорит по телефону. Слышу имя — Санжар — его друг и партнер. Они спорят о чем-то, но без злости.

— Я послушал тебя, — говорит Алихан. — Как показало время, ты был прав. Но всё, брат. Дальше я ждать не могу, не проси.

Прикусив губу и затаив дыхание, подсматриваю за ним в щелочку. Знаю, что не должна, но меня будто суперклеем приклеивает к месту.

— Я сказал, нет, — жестко говорит он. — Я так решил. Мы с тобой выиграли время. Хватит.

И снова человек на другом конце провода возражает, а Алихан достаточно сурово высказывает свою точку зрения. И это тоже настоящий Алихан, но другой. Та часть его характера, благодаря которой сегодня у него все есть.

— Блядь, я знаю, что сам проебался. Ты думаешь, я не грызу себя этим. Но дальше будет хуже, я знаю. Надо пресечь это уже сейчас. Мы добились, чего хотели. Война - так война.

Он на взводе, рычит, как разъяренный зверь. Значит, все настолько серьезно на работе, что он собрался воевать.

Тихонько отойдя от двери, я захожу в свою комнату и все еще думаю о нем. Как бы спросить его, что его гложет, но не быть навязчивой? Понимаю, что обсуждать большие дела он не намерен, но как же хочется успокоить его.

В дверь два раза стучат. Я смотрю на нее, уже зная, кто стоит по ту сторону.

Сердце тяжело стучит, и, проходя мимо зеркала, я поправляю волосы, убрав их на одно плечо.

Алихан молча переступает порог. В спальне горит только лампа на прикроватной тумбочке. Ее теплый свет ложится на его лицо, подчеркивая напряженные скулы и усталый взгляд. Он закрывает за собой дверь и делает медленные шаги мне навстречу.

— Алихан...

Он не дает мне договорить, подходит вплотную, бережно касается ладонью моей щеки и целует. Жадно, как путник в пустыне, добравшийся до оазиса.

— Ждал, — хрипло шепчет. — Весь день ждал.

Я обнимаю его за шею, подстраиваясь, утопая в эмоциях.

Мы падаем на кровать, и сегодня он не медлит. Сегодня он совсем другой. Не спокойный, не размеренный. В каждом движении ощущается внутреннее напряжение, которое продолжает держать его даже здесь, рядом со мной. Мельком вспоминаю его разговор с другом. Короткие, рубленые фразы. Решение, которое далось ему нелегко.

Он ищет во мне утешение. Тихое убежище. Место, где можно сбросить с себя всю эту тяжесть.

Когда он входит в меня стремительно и глубоко, я подаюсь вперёд, обнимаю его и целую в плечо со всей нежностью, на которую только способна. Будто я только что нашла его кровоточащую рану и зализываю ее.

До меня доносится его утробный рык. Мой раненый зверь, что же с тобой случилось? Что тебя так мучает? Чем я могу помочь тебе?

Алихан чувствует мою ласку. Я вижу это по тому, как его дыхание становится тяжелее, а движения мягче. Он перестаёт рваться и спешить, касается губами моего лба, а ладонью — шеи. Пальцы поглаживают кожу, спускаются к ключицам, к груди. Каждое его прикосновение теперь — не жадность, а благодарность.

Между нами почти нет слов. Только дыхание, движение и жар, которым наполняется вся комната.

После мы долго лежим молча.

Я устраиваю голову у него на плече, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Он лениво перебирает пальцами мои волосы, гладит по руке.

Мне так невероятно спокойно рядом с ним, но вместе с тем так страшно. Я уже не представляю, как однажды его не окажется рядом. Если дальше моя любовь к нему будет расти, то я боюсь своих мыслей и своей темной стороны. Ведь у каждого она есть, глупо отрицать. Не способная прежде на ревность, мне кажется, я не смогу бороться с собой. Мне кажется, когда он уйдет к жене, я буду сгорать в адском огне шайтана за свои мысли.

Глава 30.

Время летит незаметно, и сентябрь сменяет октябрь. Арман уже ходит без костылей, но все еще бережет себя. Омар занимается боксом — Алихан сам его записал, а Жандос возит. Наша жизнь вошла в привычную колею, и постепенно я привыкла к ритму, рутине и маленьким радостям. А радость моя — в детях и в мужчине, который стал для меня родным.

Я чувствую, что в делах у него не все гладко, но не задаю лишних вопросов. Временами он выходит из дома и говорит по телефону во дворе. Много курит. Он ночует у нас часто и каждый раз входит в мою спальню и остается до утра. В такие сладкие ночи я открываю в себе новые грани, становлюсь той, которая любит без остатка и которой дарят всю нежность, страсть, желание. О том, что делю мужчину с другой, я думаю наутро, снова и снова съедая себя.

Сегодня дети за завтраком спрашивают меня, приедет ли дядя. Я ответила им, что не знаю точно, ведь у него много дел. Тогда Омар наивно выдает:

— Мамочка, а если у дяди есть жена, почему он часто остается с нами? Она по нему не скучает?

Вилка застывает в воздухе. Опустив ее, прочищаю горло и пытаюсь найти нужные слова, но они никак не приходят. Вот он — тот самый момент, когда дети начали задавать неудобные, но резонные вопросы.

Я смотрю на серьезное лицо Омара. Он спрашивает без подвоха, просто пытается понять мир, в котором живет.

Перевожу взгляд на Армана. Тот тоже ждет ответа.

— Скучает, наверное, — тихо говорю я.

Омар хмурится.

— Тогда почему дядя здесь?

В груди становится тесно.

— Иногда взрослые оказываются в очень сложных ситуациях. Таких, которые детям пока трудно объяснить.

— Потому что они ругаются? — тут же предполагает Арман.

Я невольно улыбаюсь.

— Иногда и поэтому.

Омар задумчиво крутит вилку в руках.

— А когда я вырасту, тоже буду понимать?

— Будешь.

— И ты мне расскажешь?

Я протягиваю руку и поглаживаю его ручку.

— Обязательно. Когда придет время. Пока могу сказать только, что ваш дядя заботится о вас. Он очень любит детей.

— Мы его тоже любим! — отвечает Арман. — А ты, мамочка, любишь дядю?

Такого вопроса я не ожидала. Опускаю взгляд на мгновение, затем снова поднимаю на детей и вру:

— Я его очень уважаю.

Люблю, но сыновьям этого знать не надо.

Ближе к вечеру, когда я готовлю ужин у плиты, на кухонном столе звонит телефон. Подбежав, думаю, что это Алихан, который предупредил о приезде заранее, но нет, это неожиданно моя мать. Она знает, что я в Алматы из-за лечения Армана, но все эти месяцы не звонила, будто я не в другой город уехала, а на Луну. С таким отношением я давно смирилась, хотя до сих пор не понимаю, почему именно ко мне из всех детей она так жестока.

— А, взяла наконец, — первое, что слышу от нее.

— Мама…

— Ты что же, дура такая, творишь там, а? — неожиданно заявляет она. — Когда я перестану краснеть за тебя, бесстыжая?

Мне не нужно задавать ей встречных вопросов, чтобы понять: ей донесли о том, что я токал Алихана.

— Кто тебе сказал?

— Кудаги (сватья ) мне сказала. Позвонила и ведро с помоями на меня вылила за то, что вырастила такую дочь, как ты. Ни стыда, ни совести. Токалка, значит? Эй, — голос неприятно скрипит, — ты не токалка! Ты жалеп! Тьфу! — слышу, как она сплюнула. — Уятсыз! Намыс қайда? (каз. — бессовестная! Где твоя честь?) Сбежала с одним братом, легла под другого!

— Хватит! — вскрикиваю я в трубку, и мать останавливается. Тяжело дыша, ощущаю, как по щекам катятся горячие слезы, а живот скручивает от боли.

— Орать еще будешь на меня? — раздражается она. — Неблагодарная!

— Хватит, — цежу сквозь зубы. — Ты не звонила мне, хотя знала, что мой ребенок не может ходить. Ты даже помочь мне не могла. А теперь оскорбляешь, — я уже не могу себя остановить. — Да, я токал. Он взял меня по аменгерству. Предложил, и я согласилась, чтобы сына вылечить и будущее им дать. И что вы мне все сделаете? Ты, которой все равно на внуков и родную дочь?