Прачка на краю реки (ЛП), стр. 77

— Мм?

— Знаю, ты считаешь меня чудовищем за то, что я натворила. За те жизни.

Во рту пересыхает. Я не знаю, что ответить. Конечно, во мне клокочет злость. Сам поступок ужасен. Непростителен. Но где-то глубоко внутри часть меня отчетливо понимает: Беа никогда по доброй воле не причинила бы вреда Марсайли или кому-то еще. Я уверен в этом так же железобетонно, как и в метке нерушимого обета на собственной руке. Так злюсь ли я на нее? Или на сам этот проклятый мир, который сломал ее и довел до грани?

— Я просто хотела сказать, что понимаю, — продолжает она. — Это нормально — считать меня монстром. И я знаю, что ты все равно должен меня убить.

И от того, как звучит ее голос — черт побери, — в нем слышится лишь принятие. И прощение.

Моя ладонь сжимается в кулак, и что-то надламывается в груди, но на этот раз не из-за нее. Из-за меня самого.

Потому что я без понятия, как теперь смогу поднять на нее руку. Это осознание окатывает ледяной волной, ударяя прямо под дых. И все же это жгучее желание ничего не меняет. Обет по-прежнему выжжен на моей плоти. К следующему Самайну либо Прачка будет мертва, либо я сам паду, а моя душа навеки станет служанкой богини смерти.

И против этого у меня нет приема.

53 БРЕННЕН

Проходит неделя однообразной рутины. Дни, проведенные у костра за чтением дневника Гарольда, когда Беа сидит рядом, крепко сжимая в руке кинжал. Ночи, когда мы лежим бок о бок, не соприкасаясь. Едва засыпая. Едва дыша.

После истории с кузнецом у нее было два видения, и одежда ни одной из женщин не проплыла по реке.

Ее план работает.

Хотя ее глаза устали, мягкая улыбка не сходит с ее губ, и в этой улыбке я чувствую, что начинаю понимать ее чуть лучше.

Теперь у нее есть цель. Причина жить, и это приводит меня в ужас.

Как и то, что я не могу перестать следить за ней. Каждое ее движение цепляет мой взгляд. Каждый звук — слух.

Словно издеваясь над моим терпением, она поднимает голову, и мой взгляд немедленно находит ее глаза. Мы смотрим друг на другу, и грудь сдает тисками. Я откашливаюсь и поднимаюсь на ноги. Мне нужно отдохнуть от этого. Держаться на расстоянии от чудовища, которое на самом деле вовсе не чудовище. Я свищу Сейбл.

— Ты уходишь? — останавливает меня Беа.

— Да. Прошло достаточно времени, чтобы я мог безопасно вернуться в деревню. Я должен вернуть это, — говорю я, поднимая книгу. — И мне нужно раздобыть еды.

Она завязывает волосы назад, и мои пальцы сами собой тянутся к ним, желая распустить эту прическу. Распустить ее кудри и смотреть, как они дико развеваются на ветру. Это только укрепляет мою решимость уйти. Я не смею думать о ней в таком ключе. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Она сжимает губы.

— Как думаешь, есть ли еще книги там, где ты взял эту? Что-нибудь помимо дневников? Я бы с удовольствием почитала. Но, конечно, я пойму, если…

— Я спрошу, — бросаю я, с каждой секундой чувствуя всё большую необходимость покинуть лощину.

Ее кроткая улыбка становится шире, и нежеланное чувство, клубящееся под моими ребрами, затягивается туже. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но даже когда я ухожу, когда скачу на Сейбл к Дальбасайлу, заставляя кобылу перепрыгивать через поваленные бревна и лавировать между деревьями, это чувство не отпускает. Оно отказывается утихать. Оно упрямее даже моей тени.

Лишь когда на горизонте показываются знакомые деревенские ворота, давление в груди немного ослабевает. Здесь я могу просто быть. Внутри моего разума нет войны. Никого, кого я должен убивать.

Начинается снег, когда я привязываю Сейбл у калитки Гарольда и направляюсь к таверне — густые, пушистые хлопья, и прежде чем я успеваю дойти до порога Тео, земля уже покрывается белым налетом.

Я вталкиваю дверь внутрь, отряхивая сапоги о косяк. Время еще относительно раннее, но за столами сидят несколько гардианцев и играют в альчики. Я их не знаю, но судя по одиноким полоскам на форме и отсутствию данов на шеях и предплечьях, они низшего ранга.

Я откашливаюсь, и они тут же вскакивают на ноги, заводя руки за спину. Это знак уважения, который я сам проделывал тысячи раз перед более высокопоставленными стражами, но сейчас он кажется фальшивым. Почти наигранным.

Они здесь из-за гнева Каллех на меня. Из-за того, что она хочет заставить меня почувствовать давление своего присутствия и напомнить, что она всегда следит за мной.

Напомнить, что нити моей семьи находятся в ее руках.

— Пожалуйста, — говорю я, кивая на стулья. — Садитесь.

— Присоединяйся к нам, — предлагает один из них.

Я не позволяю глазам шарить по комнате в поисках Тео и выдвигаю стул, хотя меньше всего на свете мне хочется разделять кружку с мужчинами, которые только и выискивают повод донести на мои проступки.

Все, чего я хочу, — это поговорить с Тео. Собрать информацию о том, что произошло с нашей последней встречи, и узнать, какие вопросы задавали гардиане Каллех.

— Смотрю, Каллех прислала мне подмогу. Какой приятный сюрприз, — произношу я.

— Ты разве не знал, что мы здесь? — спрашивает один из них.

— Нет… — я тяну слово, приподнимая брови.

— Брэдли.

— Брэдли. Я только сегодня утром вернулся из поездки к семье. Ценю, что вы подменяете меня.

— Никаких хлопот, — отзывается другой.

— А тебя как звать?

— Филлип.

Я приподнимаю брови.

— По-твоему, охранять Прачку — это не хлопоты? — спрашиваю я.

— Ну, были бы, если бы нам разрешили ее видеть. Нам дали прямой приказ. Оставить Прачку в покое. Быть здесь на случай, если тебе понадобится помощь, и…

— Докладывать Карателю о каждом моем шаге, — договариваю я, складывая руки на груди и подаваясь вперед.

Я улыбаюсь так, будто это шутка, но они напрягаются, переглядываясь друг с другом.

— Конечно нет, — заверяет Брэдли. — Мы просто должны быть под рукой, если ты в нас нужду почувствуешь. Здесь на самом деле довольно вежливо… то есть, весело.

Лжец из него никудышный. Да и из остальных тоже. Брэдли смотрит влево, в то время как тот, что не назвал своего имени, нервно теребит пуговицы на форме.

— Ох, я же шучу, парни, — бросаю я, хлопая Брэдли по плечу чуть сильнее, чем следовало бы. — Докладывать все равно не о чем. Хотя мне как раз нужна ваша помощь.

Они подаются вперед, заинтригованные.

— Держите ушки на макушке и собирайте любые слухи. Уверен, Каллех говорила вам, что Прачку невозможно убить. Деревня ее боится, но говорят о ней часто. Записывайте все, что услышите. Что угодно о ней.

— Это мы запросто, — с готовностью отзывается Филлип, явно радуясь, что я сменил тему и больше не обвиняет их в шпионаже.

Парень слева понижает голос:

— А здесь есть мятежники? — спрашивает он, возбужденно озираясь по сторонам.

Брэдли смеется.

— Это Джейми. Не обращай внимания. Ему скучно. Он не пьет, да и девицы его не интересуют. Заняться здесь больше особо нечем.

Я выдавливаю смешок, хотя этот его горящий взгляд вызывает у меня глухое отвращение. Чего ради ему желать появления мятежников? Чтобы казнить их от скуки?

— Извините, что разочарую, но нет. Никаких мятежников здесь нет. Я приглядываю за этими местами уже несколько недель. Это всего лишь глухая деревушка, где главная забота каждого — раздобыть еду да уберечься от Прачки. — Я поднимаюсь. — Ну так что, держите уши востро для меня. А мне нужно побеседовать с хозяином насчет припасов.

Они кивают, переглядываются и возвращаются к своим разговорам. Я держу одно ухо востро, прислушиваясь к их разговору, но до меня долетают лишь обрывки фраз.

— Прачка…

— Она захочет узнать…

А затем чей-то с облегчением выдохнувший голос:

— Не вернулся раньше времени.

Хорошо. Пусть передают ей, что я выполнял ее условия. Гаррик это подтвердит.

Я сажусь за стойку, и спустя пару мгновений к мне подходит Анна, озаряя меня широкой улыбкой. Синяки сошли, а лицо выглядит менее осунувшимся, словно после отъезда она успела как следует поесть.