Прачка на краю реки (ЛП), стр. 76

Я не шевелюсь, когда — после вечности, казалось бы, тянущегося времени — стул Бреннена скрежещет по полу. Его тяжелые шаги приближаются, и он опускается на спальный мешок, замирая на секунду. Этот миг тянется и тянется, невыносимо бесконечный, прежде чем он осторожно, выверенным движением ложится позади меня.

Я зажмуриваюсь еще крепче.

Сердце колотится в груди, когда я представляю его широкие плечи, заполняющие все пространство, его мощную грудь и крепкое бедро всего в нескольких дюймах от меня, и мое тело деревенеет. Воздух между нами искрит, пульсируя чем-то опасным и живым.

Я задерживаю дыхание, когда Бреннен тянется через меня, и когда его рука касается моего плеча, я задаюсь вопросом, было ли это намеренно. Он двигается достаточно медленно, чтобы избежать соприкосновения, если бы захотел, но все же мой рукав царапает кожу от давления его легкого мазка.

Он едва заметно втягивает воздух. Но я слышу это. Я чувствую это.

Он кладет что-то передо мной, медля так долго, что я почти поворачиваюсь к нему, но он отдергивает руку за мгновение до этого. Я ощущаю потерю его тепла кончиками пальцев на ногах.

Наконец я открываю глаза.

В мерцающем свете я вижу кинжал, лежащий на земле передо мной, его лезвие обернуто тканью.

— Зачем это? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы коснуться рукояти.

— Оно понадобится тебе, чтобы спасти следующую женщину, когда придет новое видение, — говорит он. — Сегодня тебе повезло, но нельзя всегда рассчитывать на то, что под рукой окажется оружие.

Я киваю, чувствуя себя глупо оттого, что не подумала об этом сама, и сжимаю пальцы вокруг рукояти.

— Ты не боишься, что я пущу его в ход против тебя? — спрашиваю я, удивленная таким проявлением доверия. — Нужно быть храбрым мужчиной, чтобы вручить убийце кинжал, а потом лечь спать рядом с ней.

Пауза затягивается. Достаточно долго для того, чтобы я решила, будто он вовсе не ответит. Он лежит неподвижно рядом со мной, его дыхание ровное и медленное, но я знаю, что он не спит. Я чувствую, как быстро бьется его сердце. Как крутится его мысль.

— Нет, моя маленькая пташка, — наконец произносит он хриплым шепотом, и у меня перехватывает дыхание. — Есть кое-что, чего я боюсь гораздо больше.

Он задувает свечу прежде, чем я успеваю ответить. Прежде чем он успеет увидеть, что со мной сделало это прозвище. Не Беа. Не Прачка. Пташка. Певчая птица, свободная взмыть высоко в небо. Неужели он теперь видит меня именно так?

Жар разливается внизу живота, а сердце колотится так громко, что мне кажется, будто он может это услышать. Он шевелится, и даже в темноте я знаю, что он перевернулся на спину. Расстояние между нами кажется всё меньше с каждой проходящей секундой — то ли потому, что пространство на самом деле сократилось, то ли потому, что мое сердце отчаянно этого желает.

52 БРЕННЕН

Сердце колотится, пока я лежу рядом с Прачкой, а все тело звенит, натянутое, как тетива лука. Кажется, будто я балансирую на краю обрыва в ветреный день, а внизу бушует темное и смертоносное озеро. Эта близость сводит с ума, и ладонь горит огнем, который я не в силах игнорировать.

В мыслях звучит голос Марсайли: Ты бы спал рядом с женщиной, которая отняла у меня тебя? — спрашивает она.

Но стоны и плач боли снаружи палатки отвлекают меня от чувства вины. Мой дан предупреждения сигнализировал об опасности с того самого момента, как появились мертвецы. Права она или нет, я не мог оставить Беа одну снаружи, а реши я уступить ей палатку и пожертвовать собственным укрытием — замерз бы насмерть. В воздухе уже пахнет снегом, и он наверняка начнет падать со дня на день.

Я перекатываюсь на спину, уставившись в темноту. Тепло Беа излучается сквозь одеяла, это жар, который так и манит сдвинуться ближе, и я отодвигаюсь еще на дюйм — просто чтобы доказать себе, что могу.

Призраки продолжают выть снаружи, и меня пробирает дрожь. Я представляю, как Беа прячется, отделенная от заблудших душ лишь тонкой тканью.

— Они приходили каждую ночь, пока меня не было? — спрашиваю я, чувствуя, что она не спит.

Беа вздрагивает от звука моего голоса, и уголков моих губ касается улыбка. По крайней мере, я здесь не единственный, на ком кожа натянута струной. Она лежит рядом такая же напряженная, едва дыша.

— Нет. Только последние несколько ночей, — отвечает она. — Раньше я видела лишь проблески. Слышала стоны и видела силуэты, но думала, что мне мерещится. В ту ночь, когда я сказала тебе, что в Загробном мире кто-то есть? Должно быть, это был один из них.

Ее слова отзываются в груди уколом жалости. Неужели она переживала, что снова сходит с ума, оставшись здесь одна, без единой поддержки, которая подтвердила бы, что ей не кажется?

— Как ты пряталась от них? — спрашиваю я.

Ее дыхание сбивается. Она отвечает не сразу, и когда нарушает тишину, голос ее звучит неуверенно:

— Я… я спала здесь. Я знаю, это было вторжение, но мне было так страшно…

— Нет, — останавливаю я ее, пока она не начала извиняться. — Я рад, что ты так поступила.

Она с облегчением выдыхает.

— Думаешь… — начинает она, затем прочищает горло.

Она делает глубокий вдохи поворачивается лицом ко мне, но я не позволяю себе сделать то же самое. Ее взгляд щекочет кожу моего лица, и я знаю: стоит мне только посмотреть на нее, как ее ярко-синие глаза засияют.

— Думаешь, если я найду способ освободить их, мои преступления будут прощены?

Я закрываю глаза. Надежда в ее голосе звучит как удар под дых, и мне хочется отгородиться от нее.

— Не думаю, что есть хоть что-то, что ты можешь сделать, чтобы Каратель позволила тебе уйти.

— Нет. Не прощение от Судеб. От Троицы с тропы. Думаешь, если я успею спасти женщин до того, как их заберут, и освобожу тех, кто не может войти в Загробный мир, быть может, они простят меня?

Да. Это слово рождается мгновенно, и мне хочется высказать его вслух, но я продолжаю молчать. Было бы несправедливо давать ей надежду, когда я не могу пообещать, что Судья рассудит ее милосердно. Моя грудь вздымается и опускается от тяжелых вдохов, за грудиной зреет настоящая бумага, отчего сердце бьется еще сильнее.

— Я не знаю ответа на этот вопрос, — говорю я честно, и чувствую, как опускаются ее плечи. — Ты все еще хочешь умереть? — спрашиваю я.

Она долго молчит, погруженная в раздумья.

— Не сейчас. Не до тех пор, пока мы не освободим эти души. Не до тех пор, пока женщин перестанут убивать. Но как только я сделаю то, что должна, как только искуплю вину настолько, насколько это в моих силах — тогда да. Я живу очень долго, и большую часть времени это было неприятно. Думаю, я бы хотела наконец обрести покой.

Ее слова должны принести облегчение, но этого не происходит. Напротив, грудь сжимается, а пальцы сами собой тянутся к ней.

Она продолжает:

— Мне хочется верить, что Судья дарует мне мир. Что он простит мой надломленный разум и позволить спасенным жизням перевесить те, что я никогда не хотела отнимать.

Мое дыхание становится поверхностным.

— Я тоже на это надеюсь, — шепчу я и понимаю, что это чистая правда.

Я встречаюсь с ней взглядом — не потому, что хочу этого, а потому, что притяжение ее глаз не оставляет выбора. Как я и предполагал, в темноте ярко синеют ее глаза, переполненные таким множеством эмоций, что я едва ли способен их все постичь: сожаление, стыд и робкая надежда.

Она слабо улыбается, а затем снова закрывает глаза. Без этого сияния дышать в тесноте палатки становится невыносимо трудно.

Ее дыхание постепенно выравнивается, и я заставляю себя расслабить напряженные плечи, надеясь, что она наконец засыпает. Я не могу вынести этого лежания рядом, когда она бодрствует. Когда в ее голове роятся мысли, к которым у меня нет доступа.

— Бреннен? — зовет она сонным голосом. Серо-голубые глаза вновь находят мои, и на этот раз я совершенно не могу разобрать, что в них плещется. А может, просто не хочу.