Прачка на краю реки (ЛП), стр. 57

— Тут ты ошибаешься. Пожалуй, теперь я боюсь тебя куда сильнее, чем когда-либо прежде, — говорит он, вновь раскрывая книгу и возвращаясь к чтению без единого лишнего слова.

36 БЕА

Я просыпаюсь от глухого стона земли — от него волоски на руках встают дыбом. Раздается крик, плач, и мне кажется, будто кто-то зовет меня по имени.

Приподнявшись на локтях, я моргаю, прогоняя остатки сна. Снизу по течению доносится еще один стон.

— Эй? — кричу я, вскакивая на ноги. Я всматриваюсь во тьму, глаза с трудом привыкают к темноте после яркого зарева костра за спиной. — Здесь кто-то есть?

Загробный мир пульсирует, его ритм совпадает с бешеным стуком моего сердца. Сквозь туман проступает полоска черноты, еще более густая, чем ночная мгла.

— Помооогитеее…

Голос человеческий, но в то же время не совсем. Хриплый, полный боли, будто человек произносит эти слова на последнем дыхании, и этот звук вонзается мне в грудь острым ножом. Во мне не остается ни единой здравой мысли. Только чистый инстинкт: не прошло и секунды, как я уже в воде, пробираясь к тому месту, откуда доносился голос.

— Помооогите… — снова молит он.

— Я иду! — я делаю мощный рывок вперед, но не успеваю пройти и пары шагов, как цепь натягивается, и я падаю, чертыхаясь сквозь зубы. — Бреннен! — кричу я, с трудом поднимаясь.

Он выскакивает наружу меньше чем через секунду — глаза широко раскрыты, волосы растрепаны.

— Там кто-то есть. Они звали на помощь, но я не могу добраться! — В моем голосе звучит паника, близкая к истерике, потому что звуки стихли. Неужели мы уже опоздали?

Бреннен без раздумий бросается в воду.

— Где они?

— В тумане!

Бреннен сдергивает рубашку, мышцы на его спине перекатываются под кожей, когда он швыряет ее на сухую землю и ныряет в глубокую часть реки.

Добравшись до границы Загробного мира, он встает во весь рост, смещаясь в сторону и всматриваясь в черноту.

— Эй? — кричит он, но темное пятно уже исчезло. Река успокаивается, отступая. Он оборачивается ко мне.

— Клянусь, я слышала кого-то. Они были прямо здесь!

Он тратит еще минуту на поиски, подбираясь ближе к обрыву, скрытому черными тенями, и старается не касаться длинных тянущихся пальцев, пока вглядывается в темноту.

— Здесь никого нет, — наконец произносит он, не спеша возвращаясь к берегу.

— Думаешь, они сорвались вниз? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце пропускает удар. Что сделал бы Хранитель, упади живая душа прямо к его вратам?

— Едва ли. Сегодня уровень воды низкий. Перед обрывом слишком мелко.

Я качаю головой, во рту пересыхает.

— Но я же слышала. Кто-то был там.

Бреннен подбирает рубашку и возвращается к палатке. Я иду следом, но он опускает полог, отрезая меня от себя. До слуха доносится шорох мокрой одежды, падающей на землю, и дыхание сбивается от осознания того, что он…

Я приковываю взгляд к костру, стараясь не представлять его обнаженные рельефные руки или то, как его торс сужается V-образным вырезом на бедрах. Какой у него подтянутый, рельефный живот.

Сердце начинает стучать еще быстрее, когда полог снова приподнимается.

— Если кто-то и был, то он уже мертв, — говорит он, совершенно не подозревая, какие мысли только что крутились у меня в голове. — Никто не переживает переход в Загробный мир. Хранитель прикончит их на месте, — добавляет он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Он протягивает руку, приглашая меня внутрь. На нем сухая одежда, но губы слегка посинели от холода. Я подкидываю в огонь еще несколько палочек, однако в палатку не захожу.

Он приподнимает бровь.

— Предпочитаешь промокнуть до нитки?

Я сжимаю губы и все же делаю робкий шаг внутрь, бросая взгляд в сторону реки. Там кто-то был. Я до сих пор чувствую это присутствие. Но еще сильнее я вдруг ощущаю расстояние между Бренненом и мной. Точнее, его отсутствие. Мое тело отказывается продвигаться вглубь палатки. Почему-то, несмотря на всю ту жуть, что таится во тьме снаружи, находиться с ним в этом тесном пространстве оказывается пугающе близко. Слишком близко.

— Я не хочу мочить твою постель.

Его взгляд падает на мое промокшее платье и замирает. Кожа начинает гореть от осознания происходящего: его глаза прикованы к ткани, облепившей грудь и обрисовывающей куда больше, чем мне хотелось бы. Мое дыхание становится чаще, движения груди под платьем вызывают волну мурашек на чувствительной коже. Его кадык судорожно дергается, и он резко отводит взгляд, словно обрывая мысль на полуслове. Потирая порез на ладони, он подходит к стопке одежды и начинает в ней копаться. Он едва ли смотрит, что выбирает, протягивает мне зеленую тунику с длинными рукавами и выходит из палатки, упорно избегая смотреть на меня.

Я так и стою в оцепенении. Он отдал мне свою рубашку. Новую, плотную рубашку, на которой нет ни пятен, ни грязи. Я подношу ее к носу, делаю глубокий вдох, и меня окутывает запах можжевельника, дыма и металла — запах Бреннена. Я улавливала его нотки на ветру, когда он стоял выше по течению, но вдыхать этот аромат вот так заставляет голову идти кругом. Ткань невероятно мягкая, и я трусь о нее щекой.

На мгновение в голове проносится образ Бреннена, облаченного в эту рубашку. Этот запах окутывает меня, потому что его руки обвивают меня вокруг. Потому что он…

Нет. Я мотаю головой, прогоняя эту мысль прочь. Почему я думаю о таком? Представляю, как он прикасается ко мне? Воспринимаю его не просто как долг? Почему сейчас, когда я не думала о мужчинах дольше, чем живут иные люди?

Дело лишь в его близости? В том, что рядом со мной уже несколько недель находится сильный мужчина, воин? Или в том, что он не просто воитель, а человек чести? Кто-то куда более глубокий, чем я могла себе представить за стеной ярости, с которой он сюда явился. Стеной, в которой я начинаю замечать трещины.

Я сглатываю, кивая сама себе. Должно быть, дело в этом. Бреннен — хороший человек, а я была лишена мужского внимания целый век. Реакция вполне естественная. По крайней мере, я пытаюсь в это верить.

Притворяясь, будто это вовсе не его одежда, я сбрасываю мокрое платье, натягиваю тунику и складываю свои вещи на кучу Бреннена. Туника оказывается мне страшно велика — комично просторная, она свисает до самых колен, и я стараюсь не думать о том, какими же мускулистыми должны быть его руки и грудь, чтобы заполнять ее так ладно.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но делать вид, будто вещи не его, больше не получается.

Дыхание становится поверхностным. Это слишком интимно. Несомненно интимно, и мои щеки вспыхивают, когда я откидываю полог палатки, возвращаюсь к своей постели и как можно быстрее забираюсь под одеяние. Я не смотрю на Бреннен, но чувствую его взгляд на себе, пока он возвращается в свое укрытие. В желудке все скручивается, но я игнорирую это, натягиваю одеяние на голову и вглядываюсь в Загробный мир, выискивая черное пятно, в существовании которого была так уверена.

Хотя бы что-то, что докажет: я не схожу с ума снова.

37 БЕА

Бреннен ушел за припасами, поэтому, как и в каждый другой раз, когда он покидал долину с тех пор, как перенес свою палатку ближе, я коротаю время, перебирая его вещи. Хотя свое оружие он по-прежнему прячет за полым бревном, вне досягаемости для меня, остальное имущество разбросано так, словно он все еще здесь. На его столе лежит недорезанная фигурка, небрежная стопка пергаментов и баночка с чернилами.

Из любопытства я пролистываю страницы. Это записи обо мне. Всё, что я говорила и делала, каталог бессмысленных поступков.

Я швыряю их обратно на дерево, закатывая глаза, и запускаю руки между аккуратно сложенными в углу одеялами — пусто. Шарю под его спальным мешком. В запасной одежде. Если у него и есть именной кулон, то он либо постоянно при нем, либо, что куда вероятнее, остался там, где его дом. Да и ничего похожего на нарушенное обещание мне отыскать не удается.