Прачка на краю реки (ЛП), стр. 56
— Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…
— Ты правда носила это платье целых сто лет? — перебивает он.
Я провожу пальцами по изношенной ткани.
— Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия — она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.
Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка — все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый — свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.
Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.
Его глаза округляются, а затем сужаются.
— Что?
— Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. — Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?
Он пронизывает меня взглядом.
— Я думал, ты попытаешься, — ворчит он, перебрасывая узелок через костер.
Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.
Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.
— Боишься, что я тебя удавлю ею? — спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.
Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели — судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.
Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.
Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.
— Думаю, я переживу пару метров ниток, — бросает он, переворачивая страницу, и я испытываю искреннюю благодарность за то, что он больше на меня не смотрит.
Я стараюсь не обращать на него внимания, зашивая дыру темно-фиолетовой нитью — она резко выделяется на фоне бежевой ткани моего платья.
— Сколько именно ты здесь провела? — спрашивает Бреннен, устраивая книгу на коленях. Когда я поднимаю глаза, он снова разглядывает меня, и я гадаю, что же он пытается отыскать. С самого прихода сюда он часами пялится на меня, словно на сложную головоломку, которую никак не может разгадать. Я снова утыкаюсь взглядом в подол, не выдерживая его пристального внимания. От этого взгляда мне делается не по себе — будто я обнажена перед ним. Словно он способен просветить сквозь мою одежду и кожу прямо до самого костного мозга.
Я прерываю шитье и приподнимаю край юбки.
— Видишь это? — спрашиваю я, показывая ему ряд крошечных стежков по краю. — Я делаю по отметке каждую зиму. Я пережила здесь сто три таких зимы.
Бреннен уставился на стежки.
— А сколько тебе было лет, когда тебя сюда сослали?
Молода. Это слово вырывается само собой, вместе с волной неожиданных эмоций. У меня впереди была целая жизнь, и в то же время я так мало успела сделать.
— Двадцать три, — я делаю еще несколько ровных стежков через прореху. — Но я перестала стареть, когда началось проклятие.
Его брови хмурятся, он кивает и подается вперед.
— Выходит, ты застала Эпоху.
Мои руки замирают, а по спине пробегает мороз. Я не ожидала, что его мысли свернут туда, и все же это вполне закономерный вопрос.
— Застала, — шепчу я. — Об этом ты читаешь?
Он закрывает книгу.
— Отчасти. Что ты помнишь из того времени?
Я колеблюсь. Не самое приятное воспоминание, но это еще один ответ, который я могу ему дать.
— Все началось ночью. Я видела существ, летевших по небу. Сначала всего несколько. Потом сотни. Броллахамы6 выкапывали себя из-под земли, а Ку-ситхи7 носились по лесу стаями, не переставая ворчать и выть.
— Они причинили тебе вред? — спрашивает он. На его руках белеют костяшки пальцев, так крепко он сжимает книгу.
— Нет, — отвечаю я. — Не знаю почему, но меня они не трогали. Я видела их, но не уверена, что они видели меня. Всё было точно так же, как с Лолли. Они никогда не переступали мои границы. Наверное, чары удерживали их снаружи. Но однажды я встретила бодака8. Сморощенный, старый, с жидкими седыми волосами, чернильно-черными глазами и корявыми когтями вместо рук. Он уставился на меня. Прямо на меня. Я побежала вверх по течению, чтобы спрятаться, а когда оглянулась, его уже след простыл.
Бреннен кажется абсолютно спокойным перед лицом тех ужасов, что мне довелось повидать. В нем просыпается солдат — оценивающий, планирующий.
— Сколько это продолжалось? — спрашивает он.
— Почти десять лет. Мне приходилось стирать столько одежды, и каждую смерть я переживала в собственной голове. Люди были разорваны на куски. Съедены заживо. Я слышала крики из Дальбасайла. Я сбилась со счета, сколько народу погибло. Тысячи.
Я вздрагиваю, от одного воспоминания подступает тошнота.
— Знаешь, Эпоха — это единственный период, когда я была благодарна Судьбам. Барьеры защищали меня. Но я всегда задавалась вопросом: почему они не защитили полностью деревни по всему королевству? Уверена, сами Девы Судьбы находились в безопасности в своих неприступных замках. А как же их народ?
Плечи Бреннена напрягаются, глаза сужаются — так, будто его разозлило то, что я ставлю под сомнение действия его королевы. Но он не бросается на меня с упреками, и я гадаю: быть может, он все-таки обдумывает мои слова?
— Ты будешь в безопасности, когда это снова начнется? — спрашиваю я.
— Как ты и сказала. Я — Ан-Архей. Я тренировался ради этого.
— И тем не менее я видела чудищ, с которыми ты не сталкивался. Чтобы отбиться от одного бейтира9, понадобилось бы двадцать мужчин.
Он задумчиво прищуривается.
— Да. Без моих данов — определенно. Но я переживаю не за себя. Я волнуюсь о своей семье, — вырывается у него, и его рот тут же захлопывается, словно он вовсе не собирался делиться со мной своими страхами.
Я не допытываюсь, возвращаясь к шитью. Нить заканчивается всего в дюйме от того момента, как разрыв затянулся бы полностью, и я тяжело вздыхаю, завязывая узелок и бросая катушку в огонь.
Пламя пожирает ее, вспыхивая и раскидывая во тьму искры, и в оранжевом свете черты Бреннена проступают резче. Он смотрит куда-то вдаль, погруженный в тяжелые мысли, а в его глазах затаился призрак прошлого.
— Ты можешь привести их сюда, — мягко произношу я. — Свою семью. Новые защитные чары всё еще держатся. Клянусь, я не причиню им вреда.
Он поднимает на меня взгляд, его крепкий подбородок напряжен. Он взвешивает мои слова, но ничего не отвечает. Внизу живота оседает горькое разочарование.
Он не знает, верит ли мне.
— На, — говорю я, протягивая руку над костром и предлагая ему иглу. Он уставляется на мою ладонь, но не берет ее.
— Оставь себе, — бросает он, кивая в сторону моего тайника.
Тревога сжимает ребра от мысли, что он знает, где я ее прячу, но даже если бы он заглянул под камень, то обнаружил бы лишь безделушки. До осколков заклинания, до по-настоящему важных вещей ему пришлось бы докапываться куда глубже. Да и зачем ему это, если он думает, будто знает всё содержимое моего тайника?
Я опускаю иглу в карман фартука.
— Значит, больше меня не боишься? — спрашиваю я с ноткой дразнящего вызова в голосе.
Он поднимает голову, и его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего лица. Тяжесть этого внимания давит на кожу — настолько интенсивно, что кажется, будто он прикасается ко мне наяву, но я не отвожу глаз.