Прачка на краю реки (ЛП), стр. 58

Лолли издает низкий рокот, и я выглядываю из палатки, ложась у костра. Сегодня она какая-то вялая. Почти ленивая. Летит длинными, плавными дугами, кружа над долиной. Ее присутствие стало для меня утешением, и даже Бреннен, кажется, к ней привык.

В памяти вспыхивает его образ — боль на лице, когда он пытался подобрать слова для письма сестре Бетти. Мне по-прежнему не слишком нравится его суровый нрав и частые вспышки гнева, но ненавидеть его становится всё труднее. Нельзя отрицать: он хороший, достойный человек. Тот, кто всегда старается поступать правильно. Я прекрасно понимаю, что ни одно его слово не облегчит боль Лиллиан, но, возможно, это помогло унять то, что терзает его самого. Я вспоминаю фотографию родителей Бетти и надеюсь, что Проводник привел ее прямиком к ним для воссоединения.

Я резко сажусь. Фотография. Как я могла забыть про фотографию?

Фотография, которую я принесла с собой.

Предвкушение обжигает кожу — опасные искры надежды.

Мы так и не смогли найти этому объяснение. Меня ведь там на самом деле не было. Мое тело все это время оставалось здесь. Бреннен подтвердил это, но снимок все равно вернулся со мной, зажатый в руках.

Неужели я могу принести с собой что угодно из того, что держу во время видений?

Сердце бешено колотится о ребра. Вот оно. Мой шанс разорвать проклятие. Как я раньше до этого не додумалась?

Кажется, видения становятся длиннее. Если я смогу отыскать последние два осколка, удержать их и принести домой, возможно, после того как я завершу свое искупление, у меня наконец получится. Быть может, это часть моей епитимьи. Богиня смерти предлагает мне способ искупить вину. Найти способ остановить эти смерти, заполучить осколки заклинания и, пожалуй, разрушить это проклятие и обрести покой.

Может быть, я наконец стану свободной. На моих условиях, и ничьих больше.

Я запрокидываю голову к небу и раскидываю руки в стороны.

— Получилось, Лолли! — кричу я, кружась на месте. Цепь натягивается, я спотыкаюсь, но даже сквозь боль в лодыжке смеюсь — настоящим, радостным смехом. — Это наконец случится.

На глаза наворачиваются слезы. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто всё произойдет в мгновение ока, но это меняет абсолютно всё.

Это даёт мне надежду.

— Что именно наконец случится? — низкий голос Бреннена касается моей кожи.

Я замираю, медленно поворачиваясь, а сердце ухает куда-то вниз.

— Я… я собиралась набраться храбрости и попросить тебя принести мне еще ниток, чтобы закончить заплатку на юбке. Хотела быть смелой и попросить о том, что мне нужно.

Он смотрит на меня с абсолютно пустым выражением лица, приподняв бровь со шрамом.

— Эм… Наконец-то.

Я выдавливаю улыбку, радуясь тому, что у Бреннена больше нет его дана правды. Жалкое оправдание, но по крайней мере у него нет доказательств, что я лгу.

Бреннен сужает глаза, явно не веря ни единому моему слову, и его взгляд падает на мою цепь, но допытываться он не начинает.

Интересно.

Почему он не подозревает меня, не начинает допрос? У меня нет времени гадать, почему он так легко спустил мне с рук очевидную ложь: он качает головой и вытаскивает из сумки сверток. Там целые ярды плотной, прочной шерсти теплого коричневого оттенка.

— Тебе нитки ни к чему, — он не отводит от меня взгляд, протягивая сверток. — Это тебе, — говорит он.

У меня от удивления приоткрывается рот.

— Да тут ткани на целое новое платье, — выдыхаю я.

— Нет. Это и есть платье, — его голос звучит натянуто. Чересчур официально. — И новый передник с нижней сорочкой.

Он передает их мне, и от тяжести ткани на глаза наворачиваются слезы. Я разворачиваю ее, вглядываясь в детали: прочные швы на груди и вышитые по подолу чертополохи мягкой бежевой нитью.

— Почему… Я не понимаю, зачем ты это сделал для меня.

— Думаю, века в том старье вполне достаточно, — говорит он, сжимая и разжимая пальцы на ткани. — Знаю, ты считаешь, будто оно держится на магии, но оно… Ну, мне не кажется, что оно протянет намного дольше, — путается он в словах, и его нервозность так не вяжется с его вечно уверенным видом.

— Уж Судьбы не настолько жестоки, чтобы заставлять меня стирать одежду мертвецов, не оставив собственной, — говорю я, стараясь сохранить легкий тон.

Почему-то мне не хочется, чтобы он знал, как много это для меня значит. Часть меня опасается, что он отступит или замнется. Но другая подсказывает: если я покажу ему, как глубоко моя благодарность, он увидит меня еще яснее, чем кажется сейчас.

Зеленые глаза Бреннена опускаются, скользнув по моему телу так, словно он воображает, как моя одежда обращается в прах. Он откашливается и быстро отводит взгляд, а его челюсти судорожно сжимаются.

Неужели возможно, что не я одна представляла себе, как выглядит тело другого под одеждой? От одной этой мысли у меня подкашиваются ноги.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пока между нами натягивается напряженное молчание — с каждой секундой всё туже. Он шевелится, с кулаками сжав руки по бокам, и снова прочищает горло.

— Тебе стоит переодеться, — кивает он в сторону палатки.

— Да.

Тепло со щек разливается по груди, в горле комком встает благодарность. Я поворачиваюсь к палатке, но тут же останавливаюсь.

— Знаешь, ты ведь не обязан был этого делать, — произношу я. — Не для меня.

Бреннен качает головой.

— Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права. Я хочу принести извинения от имени Судеб за то, что твои нужды до сих пор оставались без внимания. — Он встречается со мной взглядом. — Я… Это было неправильно.

В горле застревает ком, разрастаясь так, что я едва могу выговорить хоть слово. Передо мной мужчина, который никогда не говорит ничего, не продумав каждое слово заранее, а сейчас он запинается. Извиняется за то, чего не совершал.

В желудке всё переворачивается.

— Я ценю это. Спасибо, — шепчу я, и он резко кивает в ответ.

— Я дам тебе побыть одной, — бросает он и, не взглянув на меня больше ни разу, уходит вверх по течению, за пределы досягаемости моей цепи.

Я иду к палатке, разворачивая платье и прижимая его к груди. Оно кажется сшитым ровно по моей мерке — будто создано специально для меня. То же самое и с передником, и мои щеки вновь вспыхивают от осознания: Бреннен изучил мое тело достаточно хорошо, чтобы выбрать вещь, которая сядет идеально.

Я вожу пальцами по лифу и замираю, когда нащупываю что-то в кармане. Несколько иголок и катушка ниток точно такого же цвета, как вышитый чертополох.

Ком в горле становится еще тяжелее. Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права, — говорил он. Но я не думаю, будто его заставил купить мне это платье долг перед узницей. Возможно, он объяснил это самому себе как благородный поступок, но мне кажется — даже если он не может признаться в этом самому себе, — теперь он видит во мне человека, а не монстра. Он дал мне одеяла. Назвал моим настоящим именем. Принес средство от боли и ран.

То достоинство, которое подарили мне эти проявления доброты, значит для меня гораздо больше, чем любое материальное приобретение нового платья.

Я уже затягиваю полог палатки, когда Бреннен наклоняется, и я замираю, ожидая увидеть, что он там нашел.

Слезы жгут глаза, мир расплывается, собираясь влагой на решках.

Мох.

В его крупных, мозолистых руках — толстый пласт свежего мха. Он наклоняется снова, подбирая еще один, и вот тогда слезы наконец срываются с глаз.

38 БРЕННЕН

Беа стоит посреди реки — ее новое платье промокло ниже колен. Она согнулась пополам, опустив руки в воду, а ее лицо скривилось от сосредоточения. Волосы перекинуты на одно плечо, кончики непокорных кудрей покачиваются на течении. Она выглядит нелепо, но в то же время… прекрасна.

Я ненавижу себя за эту мысль. За то, что замечаю, как солнце заставляет ее рыжие волосы сиять, а веснушки — ярче выделяться на коже. Как отражение воды делает ее серо-голубые глаза глубже самой реки.