Прачка на краю реки (ЛП), стр. 53

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? — спрашиваю я.

Она сглатывает. Я выдерживаю ее взгляд и делаю шаг ближе.

— Прошу. Что происходит в твоей голове, когда ты думаешь об этом? — повторяю я, на этот раз намного мягче.

Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем долго-долго смотрит на кровь, словно прошла целая вечность.

— Я слышу их крики, — шепчет она, избегая смотреть на меня. Ее рука начинает дрожать. — Их мольбы о помощи. Они царапают меня изнутри черепной коробки, давят на стенки, пока не начинает казаться, что голова сейчас треснет пополам.

Она поднимает на меня глаза.

— Я чувствую их боль, их кровь — горячую и липкую на своих руках, стекающую до самых локтей.

Мои пальцы сжимаются в кулаки при одном упоминании крови Марсайли, и я перевожу взгляд на ее руки. На то, как багровые пятна покрывают всю поверхность ее ладоней, тонкими ручейками поднимаясь по предплечьям.

— Ты ведешь себя так, будто тебя мучает сам факт их гибели.

— Так и есть! — вырывается у нее со злостью, и в голосе вспыхивает подлинный огонь. Огонь, который, как мне казалось, она не может подделать.

Я в отчаянии провожу рукой по лицу. Разве убийца может так раскаиваться? Разве собственное тело станет восставать против того, что он совершил?

— Но ты же убила их. Разве нет?

Воздух становится тяжелым, пока я жду ответа, и какая-то часть меня отчаянно надеется, что она все отрицает. Надеется, что это дикое недоразумение и мое внутреннее чутье меня не подвело. Что она действительно не способна на такое насилие. Что произошло что-то другое, способное объяснить весь тот ужас той ночи.

И все же… разве она не убивала раньше? Сто лет назад, когда оборвала жизни своего друга и своего возлюбленного?

— Да, — говорит она, и ее глаза наполняются слезами. — Я сделала это.

Моя надежда падает вниз, словно капля раскаленного железа, брошенная в воду, и тут же затвердевает комочком злости.

— Тогда скажи мне почему, — требую я резким голосом. — Скажи почему, и, может быть, я смогу понять. Может быть, я сумею тебе помочь.

— Я не могу… — ее голос срывается.

— Скажи мне хоть что-нибудь. Что ты хотела от этого получить? Как ты выбирала жертв? И как, черт возьми, тебе удалось выбраться из этой долины?

Ее взгляд метко цепляется за мои глаза, и она судорожно втягивает воздух.

— Если я кое-что тебе расскажу. Всего одну вещь — ты перестанешь меня истязать?

Я делаю вид, что размышляю над ее предложением, хотя на самом деле всё так и было задумано с самого начала. Этот план родился у меня вчера ночью долгими часами, когда сон не шел ко мне, а порез на ладони не переставая пульсировал. Если я не могу заставить ее признаться, почему она это совершила, возможно, мне удастся дожать ее в надежде вытянуть хоть какую-то крупицу информации, способную закрыть бреши в этой истории.

— На какое-то время, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

Она кивает, сжав зубы до белых желваков, и поднимает с земли камень. Покрутив его в пальцах, она исподлобья смотрит на меня.

— Ну? — подгоняю я.

Она приоткрывает рот, но тут же умолкает.

— Пожалуйста, присядь. Я не могу думать, когда ты нависаешь надо мной вот так. Ты такой… — она неопределенно взмахивает рукой, но не договаривает.

Какой такой? — проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.

— Ладно, — бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.

Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку — каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.

— До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.

Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.

— У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, — она указывает вверх по течению. — Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.

Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.

— Ты никогда не переступала границы?

Она усмехается.

— Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной — моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, — произносит она с неожиданной тоской. — По сравнению с теперешним — во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.

Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.

— Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, — ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.

— Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, — она умолкает, обрывая фразу на полуслове.

— Что было дальше? — спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.

Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.

— Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом — ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.

Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.

— Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? — уточняю я.

Она морщится.

— Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, — она содрогается, и лицо ее бледнеет. — Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.

Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это — оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.

— Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, — эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.

Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?

Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.

— Но причина все-таки есть, — произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. — Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.