Прачка на краю реки (ЛП), стр. 54

— Вот почему ты жаждешь смерти, — произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.

— Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.

Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.

Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.

— Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? — спрашивает она, сглатывая слюну.

Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.

Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.

Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская новые ветвистые побеги.

Я поднимаюсь на ноги.

— Я пойду поохочусь. — Я прочищаю горло, чувствуя, как плечи давит тяжкий груз. — Принести тебе чего-нибудь? — спрашиваю я.

Она ест редко. Хотя, возможно, ей это просто не нужно. Не так, как остальным смертным. Сама же говорила, что ее тело не меняется.

Она шмыгает носом, прочищает горло и украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Нет. Я не хочу есть.

— Ладно, — бросаю я, хотя самому кусок в горло не лезет.

Я не могу представить, как сейчас буду что-то есть, но мне необходимо двигаться. Выплеснуть хотя бы часть того дискомфорта, что разрастается внутри, потому что вдруг все вокруг стало невероятно сложным. Потому что Беа — вовсе не монстр. Быть может, она тронулась умом от своего проклятия. Опасна, безусловно. Но каждая клеточка моего тела сейчас кричит о том, что она никогда не собиралась никого убивать, и теперь у меня есть доказательства: она не та мерзкая, хладнокровная убийца, какой мне ее описывали.

Она — просто жертва собственного разума, и это меняет абсолютно всё.

Но что еще хуже — это не меняет ничего.

34 БРЕННЕН

Я забрасываю охоту спустя час блужданий по долине, слишком погруженный в собственные мысли, чтобы сосредоточиться на следе или вообще на чем-либо. Устроившись за своим письменным столом, я достаю перо и пергамент. И все же, глядя на бумагу, я не в силах вытолкнуть из себя ни единого слова. Она остается пустой, абсолютно чистой. Что тут вообще скажешь?

Кажется, будто я играю в игру, в которой у меня нет шансов на победу. Я должен хоть чем-то отчитаться перед Каллех, но чем? Рассказать ей, что у Прачки теперь несколько моих данов? Что та умоляла меня попросить Ткачиху прекратить истязать ее видениями радости и жизни?

Я вздыхаю, растирая щетину на подбородке, и всё же беру перо.

Каллех,

Надеюсь, это письмо застанет вас в здравии. Пишу, чтобы известить: с Прачкой что-то произошло. Ей являются видения жизни перед смертями, которые не укладываются в привычный узор.

Я останавливаюсь, не зная, как продолжить. Мне не хочется обвинять Ткачиху в том, что она теряет контроль над собственной силой, но что, если о переменах, о которых говорит Беа, ей ничего не известно? В таком случае мой долг — сообщить ей об этом. Даже если Беа убеждена, будто это делается нарочно, чтобы мучить ее, мне так не кажется. Происходит что-то еще.

Уверен, вам известны эти смерти и перемены умышлены, поэтому пишу с величайшей осторожностью — на тот почти невозможный случай, если эти кончины происходят как-то помимо вашей всемогущей воли. Я продолжу работу над нашей миссией.

Ваш покорный, верный слуга,

Бреннен.

Я торопливо складываю письмо и запечатываю его воском, пока не успел передумать и вычеркнуть написанное. Я мог бы часами разбирать каждое слово, убеждаясь, что его нельзя истолковать двояко, но толку от этого не будет.

Я достаю второй лист пергамента. Письмо к нему пугает меня почти с такой же силой.

Лиллиан,

начинаю я, но дальше не идет ни слова. На этот раз — совсем ничего. Я уставился на ее имя, ожидая, что в голову придет хоть что-нибудь. Соболезную вашей утрате? Звучит банально. Это вовсе не передает глубину моего понимания того, что случилось с ее сестрой.

Вспылив, я откладываю перо.

До моих ушей доносится позвякивание цепи Беи о камни, и она высовывает голову в полог палатки, а рыжие кудри падают ей на лицо. Мое сердце пропускает удар, воздух густеет, и палатка кажется уже вдвое меньше. Я заставляю легкие расшириться от глубокого вдоха, подавляя любые чувства, вызванные ее внезапным появлением, пока они не успели оформиться в полный рост.

Ее щеки розовеют, когда наши взгляды встречаются — похоже, наш недавний разговор все еще крутится у нее в голове.

— Эм… Холодает. И я собрала все дрова, до каких смогла дотянуться, — говорит она, позвякивая цепью. — Но надолго их не хватит.

— Я скоро соберу еще.

Мой голос звучит излишне резко. Она наверняка замечает это, потому что больше ничего не говорит, лишь кивает и пятится из палатки.

— Постой, — срывается с моих губ без всякого разрешения.

Она замирает, покусывая щеку изнутри.

Я смотрю на нее, пока она заправляет буйные рыжие пряди за уши, подчеркивая усыпанный веснушками нос и широко раскрытые глаза. Мои легкие снова сжимаются. Мне не хочется просить ее о помощи — особенно когда я все еще не могу увязать женщину перед собой с совершенными ею преступлениями, — но нельзя отрицать: она видела смерть ближе, чем кто бы то ни было, не считая самой Ткачихи.

Я выпрямляюсь.

— Я пишу письмо сестре Бетти, Лиллиан. Хочу выразить ей соболезнования. Мы не были особенно близки, но я знаю их семью очень давно.

Серо-голубые глаза Беи наполняются грустью.

— Ты знаешь о смерти многое, и ты была с Бетти в ее последние минуты, — продолжаю я. — Что мне… Что бы ты сказала?

Она делает робкий шаг вперед, вопросительно приподнимая брови, и я кивком приглашаю ее войти. Когда она переступает порог, палатка словно сжимается еще сильнее. Беа одаряет меня мягкой улыбкой, от которой в груди все переворачивается, и я прочищаю горло, снова утыкаясь в пергамент.

— Я видела много смертей, но мне приходилось переживать и много горя. Собственного, а еще горя родных тех, кто уходит или уже ушел и приходит ко мне. Да, они хотят остановить смерть или попытаться ее обратить, но у меня всегда было ощущение, что на самом деле им важнее всего знать: их любимый человек не исчез навсегда. Они боятся, что о нем забудут. — Она умолкает, поджав губы в задумчивости. — Потеря близкого — это рана, которая никогда по-настоящему не затягивается, и все же солнце продолжает подниматься над хребтом, а жаворонки выводят свои песни.

У меня пересыхает в горле от ее слов, потому что я сам чувствовал именно это. Чувствую до сих пор. Как вообще может этот мир жить дальше, когда чья-то жизнь обрывается так внезапно? Разве это не должно изменить саму ткань реальности?

— Ты когда-нибудь теряла кого-то? — спрашиваю я. Ее глаза стекленеют, но слезы не капают.

— Я потеряла многих. — Она прочищает горло. — А ты?

Я напрягаюсь.

— Разве не все теряли? — бросаю я. Слова звучат резче, чем я планировал, и она отшатывается.

— Прости. Это не мое дело, — тихо произносит она, и я гадаю: сочувствует ли она мне сейчас или знает, что сыграла свою роль в гибели того, кого оплакиваю я, стирая его одежды?

Если бы она только знала, насколько огромной была эта роль. И как сильно она должна раскаиваться.