Прачка на краю реки (ЛП), стр. 36

Так или иначе, мне все равно.

Мой голос дрожит, но я стою на своем.

— Ты можешь избить меня до полусмерти, вонзить этот клинок по самую рукоять в мое сердце, но это ничего не изменит. Эта женщина в безопасности. И чтобы так оно и оставалось, я не скажу ни тебе, ни кому-либо еще, где она прячется.

— Значит, она была в беде? Вот в чем дело? Расскажи мне, и я помогу ей! — кричит он, и в его неизменной выдержке наконец появляется трещина. — Говори, или я…

— Что? — я раскидываю руки в стороны. — Побьешь меня? Убьешь? Давай же!

Его пальцы судорожно сжимают рукоять ножа, костяшки белеют.

— У тебя нет причин скрывать, где она и что ей было нужно, если только ты не виновата в ее…

— Я не скажу тебе, потому что это единственный способ гарантировать, что она останется в укрытии! — кричу я.

Этот крик вырывается из самой глубины души, за ним стоят целые столетия беспомощности. Мои руки дрожат, дыхание сбивается. Как же хорошо сорваться — позволить ярости вытеснить бесконечную вину, стыд и безнадежность, которые изо дня в день точили мою душу.

Поэтому я позволяю этому пламени разгореться.

Я делаю шаг вперед, подступая к нему ближе и тыча в его сторону пальцем.

— Хочешь знать, почему я молчу?

Он шарахается назад, а его взгляд испуганно падает на мою руку — он боится моего прикосновения. Боится переноса еще одного дана.

Отлично. Пусть хоть раз побудет тем, кто испытывает страх.

Он продолжает отступать, спотыкаясь и пытаясь удержать дистанцию между нами.

— Я не скажу тебе, потому что муж, так сильно убивающийся по своей драгоценной женушке, избивал ее до полусмерти! Думаешь, он волнуется? Скорее, хочет отыскать ее и закончить начатое, пока его не прищучили за то, что он сотворил! — Слова срываются с губ — дикие, необузданные. Где-то на краю сознания мелькает мысль: выгляжу ли я сейчас столь же жуткой, какой меня считают? Рыжие волосы растрепались на ветру под луной, в окровавленных руках — угроза, а в глазах — чистая ярость.

Я понижаю голос до шепота:

— Я не скажу, потому что она пришла сюда с таким количеством синяков, какого я отродясь не видела. Потому что она умоляла — умоляла меня помочь ей спрятаться, и я пообещала защитить ее.

Я продолжаю наступать, и с каждой секундой во мне крепнет отвага. К черту общий язык. К черту этого мужчину, который не видит ничего дальше своего долга перед Карательом.

— Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. И всегда будут считать. Если единственный способ уберечь эту женщину — вынести любые пытки, которые ты приготовил, чтобы выбить из меня правду, так вытаскивай свой нож. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Грудь тяжело вздымается, пока я держу его взгляд.

— И что ты предлагаешь мне сказать Хамишу? — наконец выдавливает он. — Что мне сказать Каллех, когда она спросит, куда делась женщина?

— Говори им что угодно. Можешь заявить, что я ее убила, мне всё равно. Но услышь меня: нет в мире таких пыток, которые заставили бы меня передумать.

Какое-то время он просто смотрит на меня. В его глазах больше нет ни ярости, ни подозрений — лишь что-то совершенно иное.

— Ты… — Он сглатывает, опуская взгляд на свой дан правды. — Она действительно в безопасности? Ты и вправду ей помогла?

— Конечно помогла. — Злость во мне сдувается, и голос звучит мягче. Тише. Облегчение оттого, что он наконец начал слушать, разливается по телу, плечи опадают под тяжестью накопившейся усталости. — Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — бросаю я и, не давая ему опомниться, ныряю в реку.

Ледяная вода обжигает усталое тело, но вмиг проясняет мысли. Я поступила так, как подсказывало не просто сердце — знание. Я защитила Кенну изо всех сил, и теперь я с радостью принимаю этот холод. Он заставляет меня чувствовать себя живой так, как я не чувствовала уже очень давно.

Я плыву изо всех сил, быстро и мощно, пока пальцы не касаются противоположного берега. Выбравшись на сушу, я делаю несколько шагов — ровно до того момента, пока цепь не натягивается с резким рывком, останавливая меня на полуслове.

Я ушла от него так далеко, как только могла, и по милости Судеб он не бросается в погоню.

22 БРЕННЕН

Я стою на берегу реки, глядя на промокшую фигуру на той стороне, которая демонстративно игнорирует меня, натянув цепь в отчаянной попытке оказаться как можно дальше. Она кажется такой маленькой, пока выкладывает каменный тур и что-то бормочет себе под нос.

И в то время как она вся кипит праведным гневом и возмущением, я могу описать свое состояние лишь одним словом: оцепенение.

Она действительно предпочла бы пытки тому, чтобы выдать мне информацию о пропавшей женщине. Я в этом уверен. Ярость в ее голосе — даже не просто ярость, а исступление — легко проникла мне под кожу, проложив путь до самых костей так, что отмахнуться было невозможно. Будто она никак не могла взять в толк, почему я просто не поверю ей на слово, что та женщина жива и здорова.

Но с какой стати мне верить? Она узница. Осужденная убийца.

Вот только мой дан правды за все это время ни разу не вспыхнул, указывая на ложь.

Разве что сегодня. Когда я допытывался, кто к ней приходил. А это значит, что все остальное было правдой. Что Хамиш избивал жену, а Прачка помогла ей сбежать. Что она хранит молчание лишь ради защиты беглянки.

Хотя… Могу ли я вообще теперь доверять дану?

Если она способна забирать их с моей кожи, может, она умеет управлять ими и иначе? Подавлять или заставлять умолкать.

Но и это не сходится. Дан вспыхнул лишь тогда, когда она солгала насчет того, что к реке никто не захаживал. Если бы она умела его контролировать, разве не заглушила бы его и тогда?

Я тру лоб, направляясь обратно к палатки и доставая полуготовый деревянный брусок. Мне нужно подумать. Успокоить бурю в голове, чтобы обрести ясность.

Нож в руке режет дерево как масло, пока я обдумываю слова Прачки. Марсайли тоже защитила бы Кенну. Без колебаний приютила бы ее и нашла способ помочь сбежать.

Отвращение бьет под ребра — сама мысль о том, что у этих двух женщин есть что-то общее, невыносима, и я веду лезвие слишком сильно, чуть не срезая птице клюв.

Я замираю, откладываю поделку и вместо этого беру пачку пергамента. Нужно зафиксировать мысли, пока я не начал сомневаться в увиденном. Записать всё, что произошло с момента моего прибытия.

Меня отправили сюда собирать сведения. Найти способ уничтожить ее, а пока — следить, чтобы она не сбежала. Ее связь с одной из пропавших женщин слишком очевидна, и мне это совсем не нравится. Связана ли она как-то со всеми ними? Или, что еще хуже, может, это она помогает им исчезать?

Я отгоняю эту мысль — загадка слишком сложна для одного вечера, — и начинаю с малого. Сделав глубокий вдох, я записываю даты исчезновения женщин, перечисляя подробности того, что случилось, когда она забрала мой дан. Как защитила Билли, починила его башмак. Как утверждала, что помогла жене тирана спастись.

Я записываю ее слова:

Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Образ стоящей передо мной женщины — с развевающимися по ветру волосами, дикими от гнева глазами и яростной решимостью во взгляде — то и дело всплывает в памяти.

Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — сказала она.

Я записываю это.

Когда все изложено на бумаге, я перечитываю написанное. Затем еще раз.

Подавшись вперед, я прижимаю ладони к глазам. Если то, что она рассказала, правда, и она действительно помогла Кенне спастись от Хамиша, рискуя собственной безопасностью, то как это вяжется с образом женщины, убившей своего друга и возлюбленного век назад? Женщины, лишившей жизни шестерых за одну ночь? Убившей Марсайли?