Прачка на краю реки (ЛП), стр. 37

Но она сама в этом призналась. Никогда не отрицала убийств.

Она сделала это.

И все же я никак не могу уложить в голове, как она на такое способна.

Эти две мысли отказываются уживаться вместе: что эта кроткая, миловидная девушка могла быть тем жестоким монстром, за которым я охотился годами. Как бы я ни пытался соединить их, они разделяются, как масло и вода.

Я отгоняю это смятение, потому что, по правде говоря, сейчас это не имеет значения.

Я здесь, чтобы выполнить задание и сдержать свою клятву. Меня едва не выворачивает от мысли, что я не могу покончить с этим прямо сейчас и двигаться дальше. И пусть я все еще не знаю, как ее убить, кое-что сделать я все же в силах. То, что поможет отвлечься от противоречивых эмоций, бушующих во всем теле.

Я беру второй кинжал, запихиваю его в голенище сапога и уже затягиваю перевязь меча, как вдруг слышу крик, а затем всплеск воды. Я отдергиваю полог палатки, рука сама собой тянется к клинку. Прачка — в воде, она как раз допевает песню и заканчивает стирку. Она поднимается на ноги, бредет обратно к этому берегу, прижимая руки к груди.

— Что случилось? — спрашиваю я, озираясь по сторонам в поисках угрозы.

— Ничего, — отвечает она, но голос сорван от слез. В желудке вспыхивает незваный, горячий комок вины. Она плачет? Из-за моего гнева? Моих обвинений?

На секунду у меня возникает непреодолимое желание сказать ей, что я верю. Что я не считаю ее убийцей этой женщины и намерен немедленно разобраться с Хамишем. Что в данном конкретном случае она поступила правильно.

Но я не позволяю себе этого. Не тогда, когда в голове еще бушует шторм, а логика и здравый смысл ведут войну с эмоциями. Осторожно обхожу ее стороной, давая ей широкий простор. Не потому, что боюсь нападения, а потому, что опасаюсь подойти слишком близко к ее боли — это окончательно затуманит мой рассудок. Она утирает глаза рукавом.

Она прижимает руку к груди, выбираясь из речки, а из ее сжатого кулака сочится кровь, окрашивая грязно-белую ткань платья.

— Ты ранена. — Грудь неожиданно сжимается.

— Я в порядке, — бросает она, избегая смотреть на меня. — Там был нож. В кармане каких-то штанов… — Она кивает на плывущую вниз по течению одежду. — Я полезла проверить, нет ли там… — она запинается, — монет. Ниток. Но нашла лишь маленький кинжал. Он распорол мне ладонь.

— Глубоко? — спрашиваю я, глядя, как кровавое пятно на ее груди увеличивается с каждой секундой.

Она колеблется, затем кивает.

— До кости. Но я исцелюсь, как всегда.

Мои мысли возвращаются к палатке, где лежат припасы. Годы тренировок подсказывают, что нужно взять что-то для остановки кровотечения, хотя со своим даром исцеления я и не подумал захватить бинты. И все же мне понадобится хоть какая-то ткань, чтобы обработать рану. Промыть и перевязать, чтобы не началось заражение. Река может казаться чистой, но в ней полно живности, грязи и всякой дряни.

23 БРЕННЕН

Дорога до деревни занимает совсем немного времени, но его хватает, чтобы собраться с мыслями, успокоить разум и подготовиться к тому, что предстоит сделать.

Я как раз собираюсь переступить порог таверны, когда Гарольд перехватывает меня за руку.

— Бреннен, на пару слов? — переминаясь с ноги на ногу и нервно озираясь по сторонам, говорит он. Я быстро оглядываюсь, проверяя, нет ли угрозы, хотя мой дар предупреждения молчит.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Ох, да. Я… хм… Я правильно понимаю, что ты хочешь собрать побольше сведений о Прачке?

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивает и зашагивает в сторону своего дома. Я иду следом, позволяя ему и дальше сбиваться на нервный бормотаний.

— Видишь ли, я должен поступить правильно. Мне так кажется. — Он заламывает руки. — Прачка… Понимаешь, из-за нее умерла моя жена. Я знаю, Тео в это не верит. Ты, наверное, тоже. Но я видел ее в ту ночь. Я знаю, что это была она.

Я делаю несколько широких шагов, догоняя его.

— Тео говорил, что Айла долго болела…

— Да. Она болела. Но она не умирала, пока не появилась Прачка. — Его голос срывается. — Я видел ее у нашей калитки. Вот здесь, она просто стояла и смотрела.

Он останавливается у самой калитки и поворачивается ко мне.

— Ты кажешься мне хорошим человеком, Бреннен. Поэтому я покажу тебе кое-что, надеясь, что ты поступишь с этим правильно.

Глубоко вздохнув, он распахивает калитку и ведет меня прямо в дом. Внутри уютно, везде чувствуется присутствие покойной жены: в фестончатых краях занавесок, в цветочном заварнике у очага, в засушенных букетах, подвешенных под потолком.

— Хочешь чаю? — спрашивает он, но я качаю головой, слишком захваченный тем, отчего он так нервничает.

— Ладно уж. — Он еще на секунду мешкает, затем подходит к книжной полке и достает старый кожаный журнал. Кожа скрипит под его пальцами. Он снова колеблется, но встречается со мной взглядом и протягивает мне книгу.

Я чувствую это мгновенно. Причину его нервозности.

Магия, пульсирующая в волокнах пергамента. В самом переплете.

— Гарольд…

— Знаю, хранить его — большой риск.

— Риск? Это противозаконно…

— Эта книга веками передавалась в нашей семье, и в ней нет ничего опасного. Сам погляди. Честно говоря, я и сам толком не могу разобрать и половины написанного.

Я раскрываю обложку сборника заклинаний, проводя пальцами по имени, выцарапанному на первой странице: Бенджамин Тристром.

— Зачем ты отдаешь мне это? Ты же знаешь, что по чести я обязан о доложить. Хочешь, чтобы сюда заявилась Каллех? Она решит, что здесь формируется шайка мятежников. Или что ты…

— Что я кто? — резко бросает он. — Что я сентиментальный старикашка, который хочет сберечь память об отце? Он попросил меня сохранить ее перед смертью. Я дал ему клятву и не собираюсь ее нарушать. Эту книгу написал его отец. И отец его отца, и так из поколения в поколение. Это история моей семьи. Всего лишь несколько заклинаний, помогающих выжить в наши суровые зимы.

— Заклинаний, которые были искоренены, и весьма не зря. Заклинаний, к которым ты не имеешь права прикасаться.

— А почему нет? Потому что Судьбам так захотелось? Потому что они хотят подмять под себя всю магию, не оставив нам ничего?

Я каменею от его крамольных слов.

— Послушай, здесь ты не найдешь никаких мятежников. По правде говоря, все, чего мы хотим — чтобы нас оставили в покое. Но я человек честный, и хотя я смирился с тем, что живу в мире по законам Судеб, это не значит, что я должен с ними соглашаться. И уж тем паче не значит, что я позволю вешать себе лапшу на уши. Уж лучше ослепнуть.

Мои легкие словно каменеют, и между ребрами разливается тягостное чувство. Мне совсем не хочется сдавать старика за его слова. Особенно после того, как он проявил ко мне такое участие.

— Ты же знаешь, Гарольд, почему Судьбы контролируют магию. Что случилось, когда они этого не делали? — говорю я, надеясь вразумить его.

— Я знаю, что они говорят, будто случилось…

Я обрываю его на полуслове, пока он не наговорил чего-то еще более опасного.

— Войны. Смерть. Вот что случилось. Люди жаждут власти, и когда у них ее слишком много, они начинают злоупотреблять ею.

— Значит, Судьбы просто умирают с голоду.

Его слова бьют меня прямо в грудь, и я качаю головой, вспоминая прочитанные истории о временах до прихода Судеб. О временах жадности, когда магия никем не контролировалась, и чтобы получить ее, ее приходилось отнимать.

— Судьбы не зря решают, сколько силы давать каждому из нас.

Он выдерживает мой взгляд, но явно остается при своем мнении.

Я вздыхая, проглатывая раздражение.

Он постукивает пальцем по обложке книги.

— Мы с тобой хотим одного и того же, Бреннен. Вот и все. Мой долг — защищать жителей этой деревни. Я хочу, чтобы Прачка была мертва. Я не позволю ей забрать еще хоть одну душу.