Прачка на краю реки (ЛП), стр. 17

Я выдерживаю его взгляд.

— Ты не посмеешь.

Тьма проносится в его зеленоватых глазах, а пальцы сгибаются, словно он воображает, как обхватывает ими мое горло.

— Не недооценивай то, на что я способен, когда дело касается тебя. А теперь иди.

Мои брови взлетают вверх.

— С чего бы тебе переживать, докуда я могу дотянуться?

Он пригвождает меня взглядом.

— Потому что я не считаю тебя дурой, какой ты притворяешься, и сам я далеко не дурак. Если ты можешь дотянуться до моей палатки, значит, сможешь дотянуться и до того оружия, которое только что пыталась спереть, как бывалая воровка.

Я отмахиваюсь от обвинений. Мне вовсе не нужен его меч.

— Меня не интересует твое оружие. — Я снова кошусь на лежащие на земле сумки. Он уже явно решил убрать свои припасы подальше от меня, но если среди них действительно есть что-то для моего заклинания, мне придется искать другие способы до этого добраться.

— Даже если бы и так, — продолжаю я, — я не могу пройти за упавший ствол. Размещай свои вещи там, — говорю я, изображая полное равнодушие и указывая на поваленное дерево в двух шагах отсюда.

Он усмехается.

— Думаешь, я поверю тебе на слово?

— Зачем мне лгать? — спрашиваю я, мысленно проклиная Судьбы за то, что они прислали сюда этого невыносимого, упрямого мужчину.

— Зачем убивать? — почти рычит он. — И теперь я не намерен верить на слово. Если ты действительно не можешь переступить через ствол, тебе не составит труда доказать это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю произнести ни слова, как дань на его шее вспыхивает, слабо замерцав. Ужас окатывает меня с такой силой, будто желудок провалился к самым пяткам. Мои руки начинают дрожать, когда он хватает меня за плечо и резко разворачивает, приставляя острие меча прямо к позвоночнику.

Он толкает меня вперед, и хотя клинок не режет платье или кожу, давление железа на кость неприятно покалывает.

Но еще хуже — унижение. Каждый раз, когда мне кажется, что отнимать у меня уже нечего, я ошибаюсь.

На этот раз, когда я делаю первый шаг вперед, отнимают мою гордость.

Его лезвие не покидает моей спины, пока я медленно иду к бревну, стараясь шагать ровно, чтобы не споткнуться и не упасть назад. Моя цепь натягивается прямо перед ним, и острая боль пронзает ногу. Я наклоняюсь, хватаясь за лодыжку и шипя от боли.

— Доволен? — сквозь зубы бросаю я.

— Иди дальше, — говорит он, и хотя страх понемногу отступает, я все равно цепенею.

Неужели он всерьез заставит меня пытаться идти дальше, когда цепь очевидно натянута до предела?

— Я не могу дальше.

Он слегка наклоняет меч, заставляя мое тело повернуться.

— Не вперед. Туда. Я хочу видеть твои границы.

Я качаю головой. Он точно не ожидает, что я стану выписывать круги, словно выставленный на продажу боров, доказывая, где мне дозволено ходить, а где нет.

— Ты хочешь, чтобы я прошлась кругом? — спрашиваю я, хмуря брови. Уж он-то мог бы догадаться и так, судя по тому, где я сейчас стою.

— Да, именно этого я и хочу.

Злость вспыхивает в животе, и я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза полны решимости. Челюсть сжата в жесткую линию, плечи напряжены. Понятно, что отступать он не намерен, но я не доставлю ему радости видеть мою покорность и не хочу снова испытывать на себе его дань ужаса.

— Как скажешь, Защитник, — цежу я, вкладывая в голос как можно больше яда.

Я держу подбородок высоко, обходя периметр своей тюрьмы: цепь звенит при каждом шаге, а натяжение заставляет очертания кандалов впиваться в кожу куда больнее обычного. Время от времени Бреннен наклоняется, подбирает палку и втыкает ее в землю прямо возле моей стопы.

Наглядное напоминание о моих границах.

Мне почти смешно от его осторожности. Наверное, я бы и рассмеялась, если бы боль в лодыжке не заставляла голову идти кругом — неужели он и впрямь воображает, будто я способна сотворить что-то такое, из-за чего весь этот цирк имеет хоть какой-то смысл?

Мы заходим в воду, и я благодарна судьбе, что цепь тянется по более мелкому участку, так что плыть нам не приходится. Я завершаю обход на дальнем берегу реки, исчерпав те жалкие футы пространства, до которых могу дотянуться. Мы поворачиваем обратно. Металл впивается в кожу, горячая липкая кровь сочится из-под манжеты, и я замираю.

— Я показала достаточно, — говорю я, сдерживая слезы боли. С каждой секундой становится только хуже, в глазах по краям темнеет.

Бреннен не давит мечом сильнее в позвоночник, но и отступать не собирается.

— Мы не остановимся, пока я точно не узнаю, докуда позволяет дойти эта цепь. Лучше поторопись.

Я качаю головой. Очевидно, споры ничего не изменят, поэтому я продолжаю переходить реку, ускоряя шаг. Если нет другого способа прекратить эту пытку, мне хотелось бы покончить с ней как можно быстрее. Кровь из моей лодыжки струится по воде, пока мы перебираемся обратно, и с каждым шагом я хромаю все сильнее. Я борюсь со слезами, но боль слишком сильна, и к тому моменту, когда круг замыкается, сдерживаться больше не получается.

Он втыкает последнюю палку в землю и оглядывает метки. Наконец он опускает меч.

Я отворачиваюсь от него, прихрамывая к реке, опускаюсь на землю и опускаю ногу в прохладную воду. Облегчение едва уловимо, но желанно.

— Надеюсь, теперь ты чувствуешь себя в безопасности, — бросаю я, изо всех сил стараясь казаться невозмутимой. Бреннен не отвечает, но я чувствую, как его гнев разгорается с новой силой. Довольная улыбка трогает мои губы. Отлично. Пусть злится. Я его не звала и здесь он мне не нужен.

— Я пойду проверю чары, — бурчит он. — Ради твоего же блага молись, чтобы к ним никто не прикасался.

Мое удовлетворение лишь растет. Я действую ему на нервы.

— Приятной прогулки! — кричу я ему вслед. — А я тогда побуду здесь!

9 БРЕННЕН

Я наблюдаю из-за деревьев после того, как оставляю Прачку. Я ожидал, что она станет кричать. Бросать камни в мою палатку или проклинать богиню.

Но она просто сидит там, остужая ногу в воде и вычерчивая палочкой медленные, выверенные линии в грязи.

Кровь все еще струится от ее лодыжки вниз по течению, и я тру лоб. Кажется, ее даже не беспокоит боль, которую она несомненно должна чувствовать. Боль, которую причинил я, но в которой отказываюсь раскаиваться.

Я кто угодно, но только не человек, который пускает слова на ветер. Я всю жизнь гордился этим и пообещал не причинять ей вреда. Но заставлять ее вышагивать по всей длине цепи я стал не просто так. Мне нужно было знать ее точные границы. Как я мог спать, не ведая наверняка, докуда она способна дотянуться? Выкладывать периметр меня заставила необходимость, а не жестокость.

Еще один предмет для гордости. Я не верю в бессмысленную жестокость.

Я отворачиваюсь от Прачки, углубляясь в чащу и выискивая на коре вырезанные дары, ограждающие долину от ее побега, а память о времени, проведенном в Лохдаве, наводняет мой разум.

Я был совсем мальчишкой, но отец разрешил мне поехать с ним на торговый путь. Я так гордился тем, что сижу рядом с ним на повозке, готовый убеждать людей покупать его резьбу и мебель. Я считал его лучшим плотником в королевстве, и мое волнение росло с каждой минутой, пока мы пробирались в владения Измерителя.

Пока мы не прибыли в Лохдав, где у деревенских ворот к деревянному столбу был прибит человек: руки вверх, плечи вывернуты из суставов, ноги бьются в воздухе, пытаясь дотянуться до земли на несколько футов ниже. Отец закрыл мне глаза руками, но дело было сделано. Я уже видел его боль. Слышал его страдания.

Позже я узнал, что он украл полбушеля яблок. Столь незначительное преступление для оправдания стольких мук, и все же староста деревни выбрал именно это.

Когда мы уезжали два дня спустя, тот человек все еще висел там. Все еще живой. Он звал на помощь, и звук был настолько слабым, что я закрыл уши, не в силах вынести этого. Но отец остановился и вытащил из-за пояса кинжал.