Прачка на краю реки (ЛП), стр. 16

Прачка изучает меня во время работы, ее поза и выражение лица — олицетворение нейтрального равнодушия, но легкая дрожь губ выдает ее напускное спокойствие.

Я не позволяю этому задеть меня.

Пусть злится.

Пусть трепещет от страха, точно так же, как, я уверен, трепетала Марсайли на исходе своих дней.

Я гоню прочь образ ее лица, но оно все равно встает перед глазами. Ее точеный нос и светлые ресницы. Пряди, обрамлявшие ее хрупкое лицо. Что-то в моей груди надламывается, и я силой отгоняю этот образ, сосредоточившись на текущей задаче. Я дергаю сильнее, проверяя последние звенья, но металл выглядит безупречно.

Убедившись, что цепь надежна, я хватаю ее за руку.

— Вставай, — приказываю я, но она сопротивляется.

— Чего тебе еще от меня надо? — раздраженно бросает она.

Я сжимаю сильнее, и она морщится.

— Я не люблю повторяться. Тебе было бы полезно это усвоить. — Я рывком поднимаю ее на ноги, ее колени подкашиваются, но я удерживаю ее, пока она не обретает опору. — Руки в стороны, — рявкаю я, и на этот раз она подчиняется.

Начав с плеч, я обыскиваю ее на предмет оружия, не опуская руки ниже того места, где одежда прикрывает кожу. Мои ладони скользят вниз по ее рукам к манжетам длинных рукавов, а затем обратно к подмышкам.

Она судорожно вдыхает, когда мое касание опускается ниже, задевая бока ее груди, а затем снова, проходя под ней. Она отшатывается от меня, но я удерживаю ее на месте, игнорируя то, как напрягается ее тело под моими пальцами.

Когда я поднимаю глаза, в них блестят слезы.

Будь она кем-то другим, любой другой женщиной, я бы остановился. Но она — нет, и в конце концов я поступлю с ней куда хуже.

Я обыскиваю карманы ее заляпанного грязью фартука и отступаю назад.

— Доволен? — спрашивает она, и голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать слезы. Или по крайней мере притворяется — ведь хотя ее лоб изрезан морщинами, а губы дрожат, ни единой слезинки так и не упало.

Я игнорирую ее, отказываясь замечать показное страдание. Подлинное оно или напускное — мне плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы испытывать жалость.

Ветер поднимается мелодичным порывом, окружающие реку деревья склоняются, словно отдавая дань уважения несомой им магии, и Прачка резко втягивает воздух, прижимая руку к груди. Она падает на колени, течение теребит ее платье, а руки опускаются в реку.

Требуется всего мгновение, чтобы сверху по течению что-то приплыло, и я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что именно. Это какая-то ткань — мягкий лен, окрашенный в глубокий сливовый цвет. Во рту пересыхает, когда вещь подплывает прямо к пальцам Прачки, и она принимается ее тереть.

Мне не следует смотреть, но я не могу оторвать глаз.

Это ужасно — наблюдать за этим. И все же в этом есть нечто священное. Прекрасное и трагичное в равной мере. Я отступаю назад, чувствуя, как внезапная потребность дать ей личное пространство становится почти непреодолимой. Не потому, что мне ее жаль, а потому, что стоять так близко к смерти кажется неправильным.

У реки Басил есть причина скрываться от посторонних глаз. Глядя на Прачку сейчас, я не думаю, что смертным суждено лицезреть это очищение душ. Особенно когда это ощущается как приглашение смерти обратить на меня свой взор.

Прачка затягивает песню — пронзительную, тихую трель, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

Она мурлычет мотив, продолжая тереть платье о камни, и, глядя на нее, я чувствую, что не могу вздохнуть. Печаль в песне настолько сильна, что кажется, будто от нее в моем собственном сердце открылась рана.

Моя кровь закипает от гнева, и мне хочется подойти к ней. Вырвать камень из ее рук и заставить ее замолчать. Потому что эта злая женщина не имеет права прикасаться к этим душам.

Да, быть прикованной сюда навечно — это наказание.

Но это и дар — быть той, кто очищает их, дар, которого человек с оскверненным сердцем вовсе не заслуживает.

Она заканчивает тереть, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда одеяние ускользает из ее пальцев.

Спи же, ты готов. Твой час умирать.

Река отыщет путь. Усталый взгляд не смей скрывать.

Не бойся. Не медли. Не плачь, не скорби.

Спи же, ты готов. Навстречу смерти иди.

Последние звуки песни замирают в долине, оставляя после себя тяжелую тишину. И тут она улыбается. Всего на долю секунды, но улыбается — так же отчетливо, как пятна крови на ее руках.

Прежде чем я успеваю моргнуть, улыбка исчезает, и маска скорби вновь надежно запечатлевается на лице Прачки.

Но если она думает, что я этого не заметил, она глубоко заблуждается.

8 БЕА

Я смотрю на сливовое платье, уплывающее вдаль. У мамы было очень похожее. Стоило мне коснуться его, как воспоминание о том, как она разрешила мне примерить обновку в детстве, сжало сердце. О, если бы те дни могли длиться вечно!

Но даже воспоминания не могут надолго отвлечь меня от стоящего за спиной стража.

Я чувствую его с каждым вздохом.

Платье скрывается за поворотом, и я закрываю глаза, пережидая боль в груди. На это уходит всего несколько секунд, но их хватает, чтобы заземлиться.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я резко поворачиваюсь к нему лицом. Расправив плечи, я собираюсь с духом, чтобы потребовать его ухода. Пусть это тюрьма, но она моя. Моя река. Моя лощина.

— Ты…

— Встань, — отрезает он, прерывая меня.

Ярость закипает в крови. Как он смеет заявляться сюда и командовать мной, как ребенком? Я остаюсь на месте, бросая ему вызов, и глаза Бреннена вспыхивают гневом.

Он надвигается, грубо хватая меня за руку и заставляя подняться. Его грудь прижимается к моей, когда он наклоняется, чтобы прошипеть мне на ухо:

— Не думаю, что ты понимаешь. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь подчиняться, или я заставлю тебя.

Я не отступаю перед его яростью, лишь выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я никому не принадлежу. Уже очень давно. И то, что Судьбы прислали тебя сюда, этого не изменит.

Бреннен кипит от злости, его челюсть сжата, а глаза мечут молнии. Я пользуюсь его рассеянностью и проскальзываю рукой в карман его килта. Он пуст.

— Будь ты проклята! — ругается он, отталкивая меня назад. Боль пронзает лодыжку, но я не показываю виду. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты обыскал меня на предмет скрытого оружия. Справедливо, если мне позволено ответить тем же, — говорю я, хотя в его кармане надеялась найти вовсе не оружие.

Вся его осанка каменеет от подозрения, глаза сужаются, а подбородок опускается. Он шагает вперед, хватая меня снова, на этот раз еще грубее.

— Не испытывай меня, девчонка, — его пальцы болезненно сжимаются на моей руке. — Держи свои кровавые ручонки на виду и иди. Насколько позволит эта цепь.

Он толкает меня вперед, но я упираюсь ногами в землю.

— Ты, кажется, принимаешь меня за ту, что станет подчиняться приказам грубых мужчин, — заявляю я, вкладывая в голос браваду. Пусть его прислала Иссекающая, у меня нет ни малейшего желания облегчать ему жизнь. Моя обязанность — стирать одежду, приплывающую по реке, и ничего больше.

Мускул дергается на его челюсти, ноздри раздуваются, а выражение лица становится смертоносным.

— Ты будешь делать то, что я говорю! — ревет он, и мне стоит огромных трудов не вздрогнуть. — Так или иначе, я выясню, докуда ты можешь дойти, так что либо иди сама, либо я приволоку тебя к твоей границе за эту самую цепь на твоей лодыжке.