Прачка на краю реки (ЛП), стр. 18

— Не смотри, — велел он мне, вылезая из повозки, но я не послушался. Я смотрел, как он подходит к несчастному, заглядывая ему в глаза. Возвращая ему достоинство.

— Хочешь, я покончу с этим? — спросил он.

— Пожалуйста, — взмолился человек.

Взмолился.

Его боль и страдания были настолько сильны, что он умолял отца лишить его жизни.

Тогда, кивнув и прочитав молитву, отец быстрым движением вонзил кинжал в сердце мужчины, оставаясь рядом до тех пор, пока свет не погас в его глазах.

И наблюдая за этим, я поклялся себе, что буду похож на отца. Что я больше никогда не попустительствую проявлениям жестокости вроде той, что выпала на долю бедняги. И вот уже двадцать восемь лет я держу это обещание.

Я закрываю глаза, прогоняя образ прочь. Какое-то время, пока длились воспоминания, я стоял неподвижно. Не знаю точно, что именно пробудило это воспоминание. То, через что я провел Прачку, не имело ничего общего с тем, что случилось с тем человеком. Ее страдания были лишь неизбежной платой за защиту себя и любого другого, кто случайно забредет в ее долину смерти.

Выпрямив спину, я поворачиваю обратно к воде и карабкаюсь наверх, откуда открывается отличный вид на все сверху. Река огибает крутой, пологий поворот, срываясь вниз каскадом небольших водопадов, которые впадают в кипящую белую пену. Вода светлеет по мере того, как течет по каменистому дну, образуя мелководные участки глубиной от голени до пояса. Прачка по-прежнему сидит, опустив ногу в воду на одном из таких мелководий и что-то выцарапывая на грязи, но по обе стороны от нее простираются зоны глубокой воды, где дна почти не разглядеть.

Это потрясающе, словно сошло со страниц сказки. Марсайли наверняка оценила бы это умиротворение. Его суровую красоту.

Мысль приходит внезапно, незваная, и я тут же давлю ее в зародыше. Думать о ней — лишь отвлекаться, поэтому я возвращаюсь к окружающему пейзажу, подмечая каждую деталь.

Прачка крутит головой, вглядываясь в небо. Я прослеживаю за ее взглядом, но сквозь густые кроны деревьев ничего не разглядеть. Когда я снова смотрю на нее, то понимаю, что она сама с собой разговаривает. Бормочет, как безумная. Я активирую дар слуха, чтобы уловить бессвязный треп о варке варенья.

Во мне закипает раздражение. Как она может так легко говорить о такой роскоши, как варенье, после того, что она натворила? Я отвожу взгляд от Прачки, вновь сосредоточившись на ее окружении. Мне нужно изучить эту землю, чтобы убедиться: сбежать отсюда она действительно не сможет.

Берег усеян небольшими каменными пирамидками — их тут едва ли не сотня, от совсем крошечных в ширину ладони до стопок выше моей талии. Берега то широкие, каменистые, с пучками болотных фиалок, травой, вереском и мхом, то крутые и скалистые; течение же становится все сильнее по мере того, как река сужается ближе к Потустороннему миру. Я подаюсь вперед, вглядываясь в темноту. Это та же черная дымка, что окружает границу королевства, где земля обрывается в никуда, а далеко внизу таятся тени настолько черные, что сотворить их могла лишь сама богиня смерти.

Я прикрываю глаза, силясь расслышать журчание воды, но не могу понять, сколько еще она бежит, прежде чем уйти в небытие.

Это зрелище успокаивает. В нем есть свой порядок. Незыблемая граница — то, что мне понятно. То, что я уважаю. Я даю себе еще мгновение, чтобы насладиться этим, следя за положением солнца. Через несколько часов оно опустится за горизонт, а мне все еще нужно ставить палатку.

Я рассчитывал сегодня же добраться до селения и раздобыть письменный стол, но времени до заката уже не осталось, а возвращаться к чудовищу в темноте мне не улыбается. Тяжело вздохнув, я пытаюсь унять раздражение и переключаюсь насущные дела.

Я запрещаю себе отвлекаться, пробираясь по каменистому склону обратно к основанию лощины; перехожу реку выше по течению, чтобы отыскать охранные знаки на деревьях с противоположной стороны. Я замыкаю круг — все двенадцать символов отчетливо видят на стволах самых толстых, крепких деревьев. Чары держатся крепко, и это придает мне уверенности, пусть и ненадолго.

Ведь я все еще понятия не имею, как ей удалось сбежать шесть лет назад.

10 БЕА

— Ты можешь поверить, что он заставил меня это сделать? — спрашиваю я Лолли, выцарапывая палочкой узоры в грязи. — Словно он сам не видит, докуда дотягивается моя цепь, без всего этого показушного цирка. — Я оглядываю колышки, окружившие мою реку, и искра гнева разгорается в животе. Я никогда не думала, что это место может ощущаться тюрьмой еще сильнее, но наглядные границы заставляют меня чувствовать себя пойманным в ловушку зверем.

Я отгоняю эту мысль, опуская взгляд на все еще погруженную в воду лодыжку — холод смягчает жжение, пока я наблюдаю, как Лолли делает петлю в воздухе. Она закладывает вираж влево, и я делаю вид, что это знак согласия.

— Вот именно! Наверняка он понимает, что у меня нет никакой магии. Думает, я умею гнуть металл или вроде того? Выращивать цепи длиннее? — я фыркаю, и в груди дракона раздается глухое урчание.

— Именно так! — соглашаюсь я, бросая палочку. Опираясь локтями о землю, я смотрю на нее, чувствуя, как праведное возмущение захлестывает меня с головой. Живот громко урчит, и я кошусь на куст ежевики слева. До него слишком далеко, а вытаскивать ногу из спасительной прохлады пока не хочется.

— Эй, Лолли. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как мама учила меня варить варенье? — спрашиваю я. Она не отвечает.

— Буду считать это за «нет». — Я улыбаюсь воспоминанию, и лицо матери вновь встает перед глазами. У нее были такие же рыжие волосы, как у меня, и, кажется, еще больше веснушек, но больше всего я помню ее глаза. Чистейшего голубого оттенка, какой мне доводилось видеть.

— Я сказала ей, что уже достаточно взрослая, чтобы сделать все сама, — начинаю я. — Видела тысячу раз, как она варит его от начала и до конца, так что сама пошла и набрала ягод. Целую корзину. На это ушли часы, но я так гордилась тем, что не съела ни единой ягоды. — Лолли проносится над гребнем холма, но не приземляется.

— Сколько мне было? Хм… — я постукиваю себя по подбородку, прослеживая взглядом ее полет в небе. — Лет пять? Мама разожгла для меня очаг, и я поставила ягоды на плиту с двумя чашками сахара. Этим я тоже гордилась — тем, что вспомнила точную пропорцию без ее подсказок. — Где-то позади тихо ржет лошадь, и я оборачиваюсь. Сумка Бреннена привлекает мой взгляд — как раз за упавшим бревном. Сдавленно выдохнув, я вытаскиваю ногу из воды, подбираю самую длинную палку и прихрамывая ковыляю к ней. — Я следила за тем, как они варятся целый час, едва моргая, а потом размяла и смешала их.

Подавшись вперед, я тянусь палкой, пытаясь подцепить ремень его седельной сумы. Плечи ноют, по спине катится пот, а рука вытягивается до предела. Близко. Всего в нескольких пальцах от сумки. Боль в лодыжке снова становится почти невыносимой, но я не обращаю на нее внимания. А вдруг там спрятан один из предметов для заклинания? Возможно, это мой единственный шанс добраться до вещей Бреннена без его присмотра, и я не упущу его из-за какой-то там боли.

— У меня так хорошо получалось, — продолжаю я, рассказывая историю, чтобы отвлечься от пульсирующего сустава, — и мама сказала, что гордится мной. Она оставила меня одну, пока вешала белье на веревку. И угадай, что случилось. Я заснула! — Я качаю головой, шире расставляя ноги. Перехватываю палку за самый кончик и делаю резкий выпад вперед, пытаясь подцепить сумку по инерции. — Прямо у очага. Варенье сгорело так сильно, что спасти его было уже нельзя. — От одной мысли об этом мой живот снова урчит, на этот раз громче, и я бросаю взгляд на куст ягод.

Сосредоточься, Беа, — мысленно отчитываю я себя. Ягоды никуда не денутся, когда ты закончишь.

— Ох, Лолли, что бы я отдала за ложечку варенья! Ты когда-нибудь пробовала его?

Она скрывается за гребнем холма.