МУР 1951 (СИ), стр. 48

— Орать на подчиненных будешь в бане, Громов, — Крид подошел к Платонову, положив тяжелую ладонь ему на плечо. Рука майора была твердой, как дубовый брус, и эта спокойная сила немного осадила горячечную, слепую ярость, рвавшуюся из груди Алексея. — Семенюка судить не за что. Против совминовской ксивы и депутатского значка у постового милиционера рефлекс один: козырять до хруста в суставах. Заславский сыграл наверняка. Он выманил ее на твое имя, Алексей.

— Снегири, — выдавил Платонов, глядя майору прямо в зрачки. — В его тайнике на Знаменке мы нашли сафьяновый блокнот с расписанием. Там сказано: загородная дача в Снегирях. Сестра милосердия Варвара должна была приготовить операционную к двум часам ночи. У него там логово, Виктор Иванович. Если он положит ее на стол…

— Знаю про Снегири, — оборвал Крид, разворачивая на барьере дежурки крупномасштабную военную карту Московской области. — Десять минут назад я связывался с Истринским райотделом. Связи почти нет, провода оборвало налипшим снегом. На Волоколамском шоссе от Тушина до Нахабина сплошные заносы, метет так, что в пяти шагах капота не видно. Заславский выехал около сорока минут назад. На тяжелом правительственном лимузине он пройдет целину легче, чем наши легковушки, но скорость все равно не больше сорока километров в час. У нас есть шанс перехватить его до того, как он достанет инструмент.

— Товарищ майор, дача Заславского стоит не в самом поселке, — быстро вмешалась Вера, склоняясь над картой и расправляя пальцами помятый угол бумаги. — У моего отца по соседству, за оврагом, профессорский участок Академии медицинских наук. Я бывала в тех краях в сорок шестом году. Усадьба Заславского — это бывшая малая мыза управляющего имением фон Мекка. Двухэтажный кирпичный флигель с глубоким подвалом и автономной котельной, кругом глухой сосновый бор, забор в три метра с колючей проволокой. От шоссе туда ведет одна-единственная лесная просека через лощину. Если дорогу перемело сугробами, обычная машина там сядет на брюхо замертво.

— На обычной машине мы и не поедем, — жестко усмехнулся Крид, поворачиваясь к Тарасову. — Майор, выкатывай со двора командирский «ГАЗ-67» из резерва комендатуры. Тот, что с лебедкой и цепями на задних скатах. Залить полный бак и две канистры чистого бензина в кузов. Оружие — два пистолета-пулемета Судаева, цинки с патронами и осветительные ракеты. Живо!

Тарасов метнулся к селектору гаража, выкрикивая команды хриплым, простуженным голосом.

Грач уже сдергивал с пирамиды в оружейке вороненый короткий автомат ППС с откидным металлическим прикладом, деловито проверяя пружину секторного магазина:

— Вот это по-нашему, вот это по-фронтовому. Сейчас мы профессору такую резекцию устроим, вовек не забудет. Леха, ты чего молчишь? Бери второй автомат!

Платонов медленно подошел к столу, снял свой штатный наган, тщательно протер каморы барабана промасленной ветошью и вогнал семь тяжелых тупоконечных патронов, слушая сухие щелчки взводимого курка. Внутри у него все сжалось в одну звенящую, не знающую пощады струну. Он вспомнил хрупкую фигурку Майи, танцующей в луче дежурного софита под плач скрипки, вспомнил ее озябшие пальцы и испуганный детский шепот: «Алексей, скажите правду…».

Старлей перехватил автомат, загнал рожок до звонкого щелчка фиксатора и закинул ремень за спину.

— Вера Николаевна остается здесь, — глухо бросил он, не глядя на девушку. — На Петровке безопаснее. Дело мы раскрыли, доказательства собраны, дальше начнется обычная войсковая операция. Женщинам там делать нечего.

Шестакова вскинула голову, и в ее темных глазах вспыхнул такой яростный, обжигающий бунт, что даже Грач на секунду перестал возиться с затвором.

— Вы в своем уме, Платонов⁈ — сдавленным, прерывающимся шепотом выговорила она, шагнув к нему вплотную. — Кто покажет вам проезд через лощину? Вы в трех соснах застрянете в этом буране! Там три одинаковых поворота на дачи ВЦИК, свернете не туда — потеряете сорок минут, и ваша балерина останется без дыхания на столе у сумасшедшего! Я знаю каждую тропинку в этом лесу! И потом, я — процессуальный руководитель группы! Брать академика без постановления прокуратуры — значит подставить всю операцию под удар Бородина!

— Вера права, — спокойно осадил оперативника Крид, застегивая тяжелые брезентовые рукавицы. — Без нее вы до утра будете колесить по оврагам. Поедут все. Но слушай мою команду: в Снегирях закон кончается. Заславский загнан в угол, он понимает, что живым ему из этой истории не выйти. Если начнется стрельба — бить на поражение. Нам нужна живая девушка, а не протокол судебного заседания. По машинам!

Во внутреннем дворе управления уже утробно ревел форсированный мотор тяжелого полноприводного «газика». Сквозь темноту и вихри секущего снега машина казалась приземистым стальным зверем, готовым к смертельному прыжку. На колесах заднего моста глухо позвякивали стальные звенья противобуксовочных цепей, от выхлопной трубы в морозное небо валил густой сизый чад, а радиатор был заботливо укутан стеганым ватным чехлом.

Платонов помог Вере забраться на заднее сиденье, накинул на ее колени тяжелый солдатский тулуп и вскочил следом, захлопнув брезентовую дверцу на железный крюк. Рядом ввалился Громов, сжимая между коленями автомат, а за руль опустился сам Крид. Майор не доверил баранку молодому сержанту: выжимать максимум из полуторных лошадиных сил на обледенелой трассе мог только человек с железными нервами и мертвой хваткой.

— Держитесь за поручни, орлы, — бросил Крид через плечо, включая передачу с коротким металлическим лязгом. — До Снегирей сорок пять верст чистого ада. Посмотрим, чей бог сильнее в эту ночь.

Тяжелая машина рванула с места, взметая фонтаны мерзлого гравия из-под колес, и вылетела в распахнутые чугунные ворота на пустынную улицу, устремляясь на северо-запад, туда, где за глухой стеной подмосковной метели занес свой скальпель самый страшный ночной хищник столицы.

Глава 15

За заставой у развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе Москва кончилась внезапно, словно ее обрубили топором. Исчезли тяжелые гранитные громады новых домов, погасли редкие дуговые фонари, и машина с размаху врубилась в сплошную, воющую белую стену подмосковной ночи.

Снег валил с такой бешеной, слепящей яростью, будто небосвод раскололся и осыпался на землю ледяной крошкой. В свете фар кружилась непроглядная круговерть, в которой то и дело тонули придорожные телеграфные столбы и черные лапы придорожного ельника. Дворники на ветровом стекле «газика» не справлялись: резиновые щетки моментально обрастали жесткой ледяной коркой, и Громову приходилось поминутно высовываться по пояс из брезентового полога, рискуя вывалиться на полном ходу, чтобы с матерком сбивать налипший пласт рукоятью пистолета.

— Глаза б мои эту Волоколамку не видели! — орал Костя, перекрывая рев прямоточного глушителя и вой ветра. Капитан ввалился обратно в кузов, весь облепленный снегом, хлопнул брезентовым клапаном и принялся остервенело растирать заиндевевшие брови. — Ни зги не видать! В трех шагах сугроб от кювета не отличишь! Виктор Иванович, там впереди, за Павшино, переметы должны быть в человеческий рост! Если с трассы в канаву слетим, нас до майских праздников отсюда трактором не выдернут!

Майор Крид не ответил. Великан сидел за баранкой прямо, вжав тяжелый подбородок в воротник овчинной бекеши. Его пальцы в мокрых кожаных перчатках намертво вцепились в тугой обод руля, удерживая взбрыкивающий на ледяных колдобинах армейский вездеход. Машину кидало из стороны в сторону, цепи на задних скатах с лязгом и хрустом перемалывали слежавшийся наст, а в узкие щели между брезентом и кузовом со свистом залетал колючий сквозняк, от которого не спасал даже толстый овчинный тулуп.

Платонов сидел рядом с Верой, упираясь коленями в переднее сиденье и придерживая девушку за плечо на каждом ухабе. Шестакову била мелкая, неудержимая дрожь, губы ее посинели от свирепого сквозняка, но взгляд оставался прикованным к мутному стеклу. Она напряженно вглядывалась в мелькающие за бортом сугробы, пытаясь сквозь метель угадать очертания знакомых перелесков.