МУР 1951 (СИ), стр. 47
Второй сектор — студентка Тамара Селезнева. Те же кадры: выход из училища, дорожка к Новодевичьему монастырю, и финальный, леденящий кровь снимок застывшей на парапете покойницы с раскрытыми остекленевшими глазами.
— Матерь божья… — сипло, сдавленно выдохнул Грач, и ствол его карабина задрожал. — Он же… он же их фотографировал перед тем, как уйти! Он любовался ими, гад!
— Не просто любовался, — Платонов посветил фонарем на массивную стеклянную витрину-шкаф, стоявший у цинкового стола.
За полированным стеклом, на бархатных подставках для анатомических препаратов, стояли три герметичные стеклянные колбы с притертыми пробками. Внутри каждой, залитая чистейшим глицерином, покоилась аккуратно расправленная прядь девичьих волос, перевязанная тонкой черной шелковой лентой. На каждой колбе белела наклейка с каллиграфической надписью фиолетовыми чернилами: дата, инициалы и группа крови жертвы.
Три колбы. Две были полными. А третья — заготовленная для Кати Лавровой из Сокольников — оставалась пустой, сиротливо зияя прозрачным стеклом.
Рядом, на эмалированном медицинском лотке, лежали те самые предметы, о которых говорила балерина: три отточенных до бритвенной остроты скальпеля с костяными ручками, моток тончайшей струны и большая банка из темного стекла с надписью «Хлорэтил для общего наркоза».
Вера Николаевна стояла неподвижно, лицо ее в рубиновом свете казалось мертвенно-серым, а пальцы судорожно впились в край цинкового стола:
— Все сходится… Боже мой, Платонов, вы были правы во всем. От первого до последнего слова. Это Заславский. Неопровержимые вещественные доказательства. Здесь хватит на три расстрельные статьи без всякого суда.
— Глядите сюда, сыщики! — внезапно позвал Громов, свесившись над столом в дальнем углу фотолаборатории. — Тут еще одна секция!
Алексей и Вера шагнули вглубь подвала.
В самом центре черного сукна, под отдельным латунным бра, находился центральный алтарь безумного профессора.
Там висели десятки фотографий Майи.
Майя на сцене в роли Авроры. Майя у балетного станка, запрокинувшая голову в изнеможении. Майя на Театральной площади у колонн Большого театра… И последний снимок, от которого у Алексея бешено заколотилось сердце.
Фотография была сделана позавчера вечером, через морозное стекло кондитерской на улице Горького. В кадре была Майя, доверчиво державшая за руку офицера в шинели с погонами старшего лейтенанта МУРа. Заславский вел их обоих. Он знал лицо Платонова, знал каждый его шаг и выжидал момента для последнего удара.
Но самое страшное лежало прямо под снимками на конторском бюро.
Там лежала раскрытая записная книжка в сафьяновом переплете с тиснением «Санупр Кремля». На плотной кремовой странице рукой профессора, тем самым каноническим петербургским почерком с наклоном в семьдесят градусов, было выведено расписание на сегодняшнюю ночь:
«Октябрь, 24. Партия завершается. Финал требует тишины и уединения, недоступных в столице. Сестра милосердия Варвара предупреждена. Подготовить операционную в Снегирях. Доставка объекта — служебным транспортом после вечернего прогона под предлогом срочной иммобилизации поврежденного сустава. Последний аккорд чистого совершенства».
— Снегири… — прочитала Вера сдавленным, прерывающимся шепотом. — Волоколамское направление. У него там загородная дача, переданная совмином в сорок шестом году.
Алексей замер, и страшная, леденящая догадка пробила его сознание, словно разрывной патрон.
«Доставка объекта… после вечернего прогона…»
Он же оставил Майю в своей комнате в Малом Казенном переулке! Он оставил ее одну, уверенный, что за глухой железной дверью ей ничто не угрожает. Но профессор знал ее адрес, знал театр, а главное — имел в руках фальшивый повод, против которого неопытная, запуганная девочка с больной ногой не смогла бы устоять! Если Заславский или его доверенные люди явились туда под видом консилиума от Липкина…
— Быстро в машину! — рявкнул Платонов так, что зазвенели стеклянные колбы на столе.
Сыщик схватил сафьяновый блокнот, сгреб в карман банку с волосами и кинулся к каменной лестнице, перепрыгивая через три ступени.
— На Покровку⁈ — задыхаясь на бегу, крикнул Грач, спотыкаясь о порог.
— На Петровку! — на ходу бросил опер, вылетая в морозную тьму барского сада. — Поднять оперативную группу, запросить волоколамский пикет и проверить дежурную сводку по моему переулку! Если он добрался до нее раньше нас — я этого упыря на куски разорву голыми руками!
Снег летел в лицо колючими иглами. Время, отмеренное трибуналом и судьбой, сгорело без остатка. Охота на ночного закройщика перешла в свой последний, смертельный эндшпиль.
У чугунных ворот на Петровке «газик» занесло юзом на обледенелой колее, и машина едва не впечаталась в кирпичную стену кордегардии. Водитель судорожно вывернул баранку, заглушил чихающий мотор, и троица буквально вывалилась из брезентового кузова на утоптанный снег.
В дежурной части стоял такой переполох, будто в здание вот-вот должны были войти передовые части вермахта. Телеграфный аппарат в углу стрекотал как оглашенный, выбрасывая на пол метры бумажной ленты. За барьером метались двое помощников дежурного с расстегнутыми воротниками, а сам майор Тарасов стоял посреди комнаты, прижимая к уху массивную черную трубку полевого коммутатора, и орал в мембрану со срывом на сиплый бас:
— Третий взвод, я тебя не слышу! Какая переправа забита⁈ Снегоочиститель туда гоните, мать вашу за ногу, из главка приказ поступил особой важности!
Увидев в дверях Платонова, за которым ввалились взмыленный Грач и Шестакова с побелевшим от стужи лицом, старый майор бросил трубку на рычаги. Лицо Тарасова сделалось серым, мешки под глазами налились свинцом:
— Алексей… беда. Полчаса назад с Малого Казенного звонил сержант Семенюк. Тот самый, которого ты на воротах выставил.
Платонова будто обухом по темени огрели. Воздух в легких мгновенно заледенел, а сердце пропустило тяжелый, гулкий удар:
— Что там?
— Увезли девчонку, — глухо, глядя в сторону, выдавил дежурный и с силой потер ладонью затылок. — Около часа ночи подкатил правительственный «ЗИС-110» с номерами спецгаража Санупра Кремля. В машине шофер, пожилая баба в белом халате и поверх каракулевого манто — сам профессор Заславский. Вышли, поднялись прямо к твоей двери. Семенюк, дурья башка, дернулся было остановить, а профессор ему в морду пропуск с золотым тиснением и депутатскую книжку сунул. Да еще прикрикнул: мол, смирно стоять, сержант, когда с тобой член-корреспондент Академии наук разговаривает.
— А Майя? — перебила Вера, шагнув к барьеру и впившись пальцами в полированное дерево. — Дверь была заперта на цепочку! Она не могла открыть чужим!
— Так баба эта, фельдшерица, в щель и заговорила, — Тарасов тяжело вздохнул, доставая измятую пачку махорки. — Сказала: «Майечка, деточка, открывай скорей, это Варвара Степановна из театральной части. С нами Арнольд Моисеевич. Старший лейтенант Платонов на задании тяжело ранен, в госпитале лежит, просил тебя немедленно привезти. И связку твою надо срочно блокировать, пока воспаление надкостницы не пошло, иначе на карьере крест». Ну девчонка в слезы, задвижку сорвала, пальто на плечи накинула — и в машину. Семенюку профессор под нос сунул направление на бланке Наркомздрава с синей печатью, написал: «Убыла для экстренной госпитализации в загородное хирургическое отделение», сел в салон и укатил.
— Твою же дивизию… — выдохнул Грач, и его здоровый кулак с глухим треском впечатался в конторку так, что подпрыгнула чернильница. — Ну Семенюк! Ну карась лапотный! Да я из него лично чучело набью и на плацу поставлю ворон пугать! Перед меховым воротником на цирлах вытянулся, вояка сопливый! Человека на убой отдал!
— Прекратить лай, капитан! — раздался от дверей кабинета низкий, ровный голос, заставивший дежурных мгновенно замереть по стойке смирно.
Из полутьмы коридора вышел майор Крид. Начальник убойного был уже в полевой офицерской бекеше на овчине, подпоясанной широким командирским ремнем, на котором висела тяжелая деревянная кобура с маузером. Никаких следов сна или усталости на его гранитном лице не было — лишь глаза отливали холодной, бритвенной сталью.