МУР 1951 (СИ), стр. 49
— Красногорск прошли, — глухо бросил Алексей, глядя на темные силуэты заводских цехов, промелькнувших слева. — Теперь чистое поле пойдет до самого Дедовска. Здесь ветру разгуляться негде, все переметет к чертям.
— Главное — Нахабино проскочить, — отозвалась Вера, перекрикивая гул мотора. Голос ее дрожал от холода, но слова она чеканила твердо. — За железнодорожным переездом начнется спуск к речке Грязеве. Там старый деревянный мост с крутым поворотом, перила еще в войну танками снесло. Если Заславский прошел мост до того, как его занесло, то оторвался от нас верст на пятнадцать!
Словно в ответ на ее слова, форсированный мотор «газика» надсадно взвыл на затяжном подъеме, захлебнулся и перешел на тяжелое, прерывистое чихание. Из-под щелей капота вдруг повалил густой, едкий пар, мгновенно окутавший ветровое стекло мутной белой пеленой. В нос ударил характерный запах кипящей воды, ржавчины и пригоревшего автола.
— Твою дивизию, закипели! — рявкнул Грач, хватаясь за поручень. — Вода в радиаторе пошла верхом!
Стрелка указателя температуры на приборном щитке замерла на красном пределе. Машина потеряла ход, захлюпала колесами по рыхлому перемету и с тяжелым скрипом встала посреди темного поля, не дотянув до верхушки холма добрых три десятка метров.
Крид резко выключил зажигание, рванул защелку брезентовой двери и первым выскочил в метель.
Алексей выпрыгнул следом, провалившись в сугроб по самые колени. Ветер на гребне холма был такой силы, что перехватывало дыхание, мелкий наст сек лицо, словно наждак. Из-под пробки радиатора с шипением и свистом бил фонтан крутого кипятка, оседая на крыльях ледяными наростами.
— Брезент на пробку накидывай, а то морду ошпарит! — крикнул Платонов, срывая с плеч рукавицу.
Крид уже сам прижал горловину свернутым мешком, повернул горячую крышку в сторону и спустил избыточное давление пара. Из нутра двигателя глухо булькало, железо трещало от перепада температур.
— Помпу снегом забило через решетку, циркуляция встала, — бросил майор, смахивая снег с висков. Голос его оставался спокойным, словно поломка произошла на учебном полигоне, а не посреди заснеженной ночной пустоши в сорока километрах от города. — Долго стоять нельзя, прихватит блок на таком морозе за пять минут. Снег в радиатор кидать нельзя — чугун лопнет. Закидывайте сугробом сам капот, остужайте рубашку снаружи! Живо!
Грач уже орудовал саперной лопаткой, отбрасывая смерзшиеся комья прямо на раскаленный блок цилиндров. Алексей зачерпывал плотный наст прямо полами шинели, облепляя двигатель со всех сторон. Снег с яростным шипением испарялся, вздымаясь клубами белого душного чада, но постепенно гул в моторе начал стихать, жар спадал.
Вера выбралась из машины, придерживая воротник тулупа, и подошла к колее, оставленной их колесами. Встав на колени прямо в сугроб, девушка посветила карманным фонариком в рыхлый след.
— Платонов! Иди сюда! — крикнула она сквозь вой метели.
Алексей подбежал к ней, присел рядом.
Под свежим слоем летящей крупы, на самом дне глубокой колеи, отчетливо проступал отпечаток широкого колеса. Рисунок протектора был мелким, ромбовидным — такой ставили только на тяжелые правительственные лимузины ЗИС-110 из гаража особого назначения. След был свежим: края колеи еще не успели осыпаться и заветриться, ледяная кашица на дне только-только схватывалась тонкой корочкой.
— Прошел здесь, — Шестакова подняла на Алексея лихорадочно блестевшие глаза. — Полчаса назад, не больше. Видишь, как его виляло? Лимузин тяжелый, длинный, на переметах его таскает задним мостом из стороны в сторону. Водитель сбавил скорость, боится улететь под откос!
— Значит, мы на хвосте, — Алексей поднялся, вытирая перепачканные гарью ладони о снег. — Он идет на ощупь, а у нас цепи.
Из-под капота раздался глухой металлический щелчок — Крид захлопнул створку и затянул кожаные ремни фиксаторов. Майор сел на место, включил тумблер стартера. Стартер натужно захрипел, провернул промерзший коленвал раз, другой, и мотор с глухим утробным ревом ожил, выбросив из выхлопной трубы сизый клуб переобогащенной смеси.
— По местам! — скомандовал Крид.
Они снова врубились в метель. Теперь «газик» шел увереннее, на третьей передаче, цепляясь цепями за днище глубокой борозды, пробитой тяжелым правительственным автомобилем. Впереди, за темной полосой смешанного леса, показались тусклые редкие огоньки поселка Снегири.
— Переезд открыт, шлагбаум занесло! — выкрикнул Громов, прильнув к щели в брезенте. — Проскакиваем станцию! Вера, куда теперь рулить?
— За водокачкой вправо, на старую грунтовку! — крикнула Шестакова, перегибаясь через спинку сиденья к майору. — Дорога пойдет через сосновый бор, вдоль оврага! Там раньше дачи старых большевиков были, а в самом тупике, у обрыва над речкой Маглушей — особняк фон Мекка!
Крид круто вывернул руль. «Газик» занесло, корма вильнула над глубоким кюветом, но майор расчетливым рывком газа выровнял машину и вогнал ее в узкий, темный проран между вековыми корабельными соснами.
Здесь ветер стих. В лесу стояла глухая, торжественная и зловещая тишина, нарушаемая лишь утробным рычанием мотора да сухим треском промерзших веток под колесами. Ветви сосен, согнувшиеся под тяжестью сугробов, хлестали по брезентовой крыше, сбивая снежные шапки на капот. Дорога петляла между пологими склонами лощины, спускаясь все глубже в темную чащу.
И вдруг на очередном повороте, за густыми зарослями заснеженного орешника, фары высветили темную неподвижную громаду.
Это был правительственный «ЗИС-110».
Лимузин стоял поперек дороги, наглухо застряв в полутораметровом перемете у кованых чугунных ворот усадьбы. Задние колеса были закопаны в снег до самых ступиц — водитель явно пытался вырваться задним ходом, сжег сцепление и бросил машину. Дверцы автомобиля были распахнуты настежь, ветровое стекло разбито, а салон тонул в темноте.
Крид заглушил двигатель за двадцать шагов до препятствия. В лесу мгновенно воцарилось безмолвие, такое плотное, что было слышно, как тяжело и хрипло дышит остывающий радиатор вездехода.
— Оружие к бою, — тихо, на самом низком регистре скомандовал майор, доставая из деревянной кобуры тяжелый маузер. — Фары погасить. Идем цепью.
Платонов бесшумно взвел затвор пистолета-пулемета ППС, перебросил ремень через плечо и первым выскользнул из машины. Ноги тонули в сугробе почти без звука.
Подойдя к брошенному лимузину, старлей заглянул в салон. На заднем диване валялся пустой шерстяной плед, на полу валялась разбитая ампула с мутным налетом на донышке и оброненная кем-то белая косынка с красным крестом. Возле переднего крыла на снегу темнели свежие, глубокие следы трех человек: тяжелые шаги в сапогах большого размера, легкие переступания женских ботиков и глубокие волочащиеся борозды — кого-то тащили волоком, придерживая под руки.
Следы вели прямо через распахнутую чугунную калитку вглубь запущенного липового парка, к темневшему среди сосен двухэтажному кирпичному флигелю.
Дом казался мертвым. Все окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, обитыми полосовым железом. Но из полуподвального приямка, сквозь узкую щель вентиляционной отдушины, в морозный воздух пробивался тонкий, дрожащий луч желтого электрического света.
И вместе с этим лучом из-под земли донеслись глухие, размеренные звуки, от которых у Платонова внутри все заледенело.
Там, в глубине каменного подвала, мерно и отчетливо бил метроном, отсчитывая секунды чужой, угасающей жизни.
Метроном стучал сухо и монотонно, словно костяной палец в пустую жестяную банку.
Этот звук, пробивавшийся сквозь обледенелую решетку цокольного продуха, впивался в виски сильнее любого набата. Рядом с отдушиной из темного кирпича тянуло не просто сыростью старого фундамента, а густой, душной больничной смесью: парами серного эфира, уксусным духом проявителя и все той же въедливой, тошнотворной карболкой.