МУР 1951 (СИ), стр. 42

Алексей медленно повернул голову, прищурившись:

— Что ты задумала, Вера?

— То, что подсказал ваш собственный психологический профиль, старший лейтенант, — отчеканила она, стараясь говорить сухо и по-деловому, хотя пальцы ее судорожно сжали кожаную папку на коленях. — Убийце нужна хрупкая девушка, возвращающаяся в сумерках с репетиции в одиночестве. Он высматривает их в тихих переулках у Большого. Я сниму форменный жакет, надену шелковый платок, легкое ратиновое пальто. Возьму холщовый мешок с пуантами — в бутафорском цехе достать не проблема. В половине одиннадцатого вечера, когда закончится оркестровый прогон, я выйду из служебного подъезда в Копьевском и пойду пешком в сторону Кузнецкого Моста, через неосвещенный сквер. Вы с Громовым пойдете следом в тридцати шагах.

В салоне «газика» повисла такая тишина, что стало слышно, как стрекочет тросик спидометра на приборной панели.

Громов ошарашенно вытаращил здоровый глаз, открыл было рот, чтобы привычно съязвить, но, наткнувшись на железный взгляд следовательницы, лишь крякнул и втянул голову в воротник.

Платонов молчал секунд пять. Его лицо постепенно каменело, а свежий шрам на виске налился нехорошей, багровой синевой.

— С ума сошла? — негромко, но с такой ледяной яростью спросил сыщик, что сидевший за рулем сержант испуганно скосил глаза в зеркальце заднего вида. — Ты хоть понимаешь, что несешь, юрист второго класса?

— Я несу вполне разумное тактическое предложение! — вскинулась Вера, и румянец на ее щеках вспыхнул еще ярче. — Это единственный способ взять его за руку до того, как истечет срок Крида!

— Это не тактическое предложение, это идиотизм чистой воды! — взорвался Алексей, наплевав на всю субординацию и близость постороннего водителя. — Ты кем себя возомнила, Шестакова? Бессмертной комсомолкой из кинокартины? Ты хоть раз видела, с какой скоростью человек накидывает шелковую жилу на горло⁈ Ты видела борозду на шее Лавровой? Там счет идет не на секунды — на доли секунды! Один перехват каротидного синуса, и ты валишься в сугроб с параличом дыхания! А если я оступлюсь на льду? Если Костя застрянет за афишной тумбой? Если этот мясник полоснет тебя скальпелем по сонной артерии еще до того, как мы успеем выдернуть наганы из кобур⁈

— Не смейте кричать на меня, Платонов! — Вера подалась вперед, почти касаясь его лица, ее темные глаза метали настоящие молнии. — Я не кисейная барышня и не ваша подопечная! Я офицер юстиции! На фронте девчонки под пулеметы ползали раненых таскать, а вы мне тут лекции читаете про опасность! Если потребуется рискнуть жизнью, чтобы спасти других — я рискну, и вашего разрешения спрашивать не собираюсь!

— Да плевать мне на твои погоны юстиции! — рявкнул Алексей, и кулак его с грохотом впечатался в дерматиновую спинку переднего сиденья. — Ты на передовой не была, пороха не нюхала и не знаешь, как быстро живой человек превращается в кусок стылого мяса на снегу! Тебе славы захотелось? Решила доказать Дронову с Бородиным, какая ты отважная прокурорская дочка⁈ Так вот, заруби себе на носу: пока я руковожу оперативной группой, никаких баб под нож я подставлять не позволю! Ни тебя, ни Майю, ни кого бы то ни было еще!

При упоминании имени балерины Вера словно наткнулась на невидимую стену. Ее взгляд мгновенно изменился: гневная вспышка уступила место горькой, ядовитой насмешке, от которой повеяло холодом сильнее, чем из открытой форточки.

— Ах, вот оно что… — тихо, с расстановкой произнесла следовательница, откинувшись на спинку сиденья и сложив руки на груди. — Майя. Значит, дело все-таки в ней? Вы так трогательно опекаете эту барышню, старший лейтенант. Глаз с нее не спускаете, за ручку держите в коридоре, вздыхаете у колонн. Боитесь, что ваша муза пострадает? А на меня, выходит, можно орать, как на нерадивого штрафника?

— Ты дура, Вера, — устало выдохнул Платонов, отворачиваясь к окну и чувствуя, как внутри все горит от глупой, бессильной досады. — Круглая, упрямая дура с красным дипломом.

— Полегче на поворотах, товарищ старший лейтенант, — ледяным тоном отчеканила Шестакова, глядя строго перед собой. — Я вам не подружка по танцплощадке. Соблюдайте субординацию. Машина направляется на Петровку. Вы с капитаном Громовым свободны до вечера. А оперативный план я составлю сама и лично передам майору Криду. Водитель, прибавьте ходу!

— Ну дела-а… — протянул сзади Грач, прикрывая ладонью распухший нос и стараясь сделаться как можно меньше. — Вот это оперативное совещание, вот это я понимаю. С огоньком, с душой. Вы бы еще гранату между собой бросили, для полного взаимопонимания сторон.

Машина затормозила у въездных ворот Петровки, взвизгнув тормозами на укатанном льду. Вера Николаевна, не дожидаясь, пока Алексей откроет ей дверь, сама толкнула тугую створку, выскочила на мороз и быстрым, чеканным шагом пошла через внутренний двор к подъезду следственной части. Полы ее пальто сердито развевались на ветру, а пуховый платок сбился набок, открывая упрямо вздернутый подбородок.

Костя вылез следом, поскрипывая снегом под подбитыми сапогами, подошел к Платонову и протянул ему помятую пачку «Беломора»:

— На, закури, командир. А то у тебя пар из ушей валит гуще, чем из радиатора.

Алексей машинально взял папиросу, чиркнул спичкой о коробок и жадно затянулся горьким дымом. Пальцы едва заметно подрагивали — не от холода, а от того бешеного, первобытного страха за эту упрямую девчонку, который накрыл его в машине с головой. Он ведь знал, черт возьми, прекрасно знал по своей прошлой оперской жизни: когда сыщики начинают играть с серийным волком в кошки-мышки на живца, живец почти всегда расплачивается собственной шкурой.

— Зря ты так на нее взъелся, Леха, — негромко заметил Грач, пуская струю дыма в серое небо. — Девчонка-то правильная. Гордая, породистая, за дело душой болеет. Другая бы сидела в кабинете, бумажки строчила да чай с повидлом пила, пока мужики под пулями ползают. А эта — сама в петлю лезет, лишь бы гада остановить. Характер, понимаешь. Фронтовой замес, хоть и в тылу росла.

— От этого характера, Костя, на кладбище холмики быстро растут, — хрипло отозвался Платонов, гася окурок о подножку грузовика. — Если Крид этот план утвердит — я сам рядом с ней пойду, хоть в женском платье, хоть в сугробе на брюхе поползу. Но одну ее в сквер не пущу.

— Ладно, остынь, — капитан хлопнул напарника по плечу. — Крид не дурак, он Шестакову тоже бережет, старик Мальцев за нее голову оторвет. До вечера время есть. Ты чего сейчас делать думаешь?

Платонов посмотрел на тяжелые свинцовые часы на башне управления. Стрелки подбирались к четырем дня.

— В театр поеду, — бросил он, натягивая перчатки. — На дневной прогон. Майя говорила, у них сегодня генеральная репетиция до темна. Надо лично убедиться, что девчонка под замком сидит и носа на улицу не высовывает. А ты дуй в дежурку, Костя, потряси ребят Тарасова насчет машины профессора Заславского. Узнай номер его персонального ЗИСа и гараж приписки.

— Сделаем, командир, — подмигнул Грач. — Только ты там, в театре, сильно-то балетом не увлекайся. А то Верочка узнает — точно в следующий раз из нагана шмальнет, без всякого прокурорского надзора.

Алексей лишь криво усмехнулся в ответ, поднял воротник шинели и зашагал со двора в сторону Столешникова переулка, чувствуя, как тревожная петля времени неумолимо сжимается вокруг них троих.

Глава 13

В Копьевском переулке уже сгустились синие московские сумерки, когда тяжелая дверь служебного входа вновь впустила старшего лейтенанта в теплое чрево театра. Старик-вахтер на этот раз спорить не стал: лишь молча поднял подслеповатые глаза от раскрытой подшивки «Вечерней Москвы», приметил хмурую складку на переносице Платонова и молча пододвинул через окошко деревянную фанерку с выжженным номером ключа.

Внутренние коридоры Большого к вечеру притихли, словно гигантский улей, уставший от дневного гула. Плотницкие мастерские затихли, монтёры разошлись по пивным, и лишь из глубины главного здания доносился тонкий, щемящий сердце звук.